Читать книгу Граница восприятия - Дмитрий Вектор - Страница 4

Три месяца спустя мир научился жить без аналогового.

Дэвид стоял у окна своего кабинета и смотрел, как внизу, на улице, бригада рабочих демонтировала старую радиовышку. Металлическая конструкция, служившая городу полвека, теперь была просто хламом. Бесполезным памятником эпохе, которая закончилась в один миг.

Человечество оказалось удивительно адаптивным. Паника первых недель сменилась деловитой активностью. Фондовый рынок, рухнувший было в первые дни, восстановился и даже вырос – акции компаний цифровых технологий взлетели до небес. Заводы по производству аналогового оборудования закрывались один за другим, но на их месте вырастали новые предприятия, выпускающие цифровые замены.

Правительства мира приняли программы экстренной модернизации. Больницы получали новейшие цифровые мониторы. Фермерам раздавали GPS-навигаторы взамен старых компасов. В отдалённые деревни тянули оптоволокно. Мир переходил на новые рельсы с пугающей скоростью.

И только Дэвид не мог избавиться от ощущения, что они все совершают чудовищную ошибку.

– Профессор, вы меня слушаете?

Он вздрогнул и обернулся. Молодая журналистка из Science Today смотрела на него с ожиданием, держа диктофон.

– Извините, задумался. Повторите вопрос.

– Как вы оцениваете адаптацию общества к новой реальности?

Дэвид помедлил с ответом. Что он мог сказать? Что за три месяца они провели сотни экспериментов и не продвинулись ни на шаг? Что теория Маркуса Холла, которая поначалу казалась прорывом, застопорилась в тупиках математики? Что каждую ночь он просыпается в холодном поту, чувствуя, что упускает что-то критически важное?

– Общество справляется удивительно хорошо, – сказал он наконец, и эти слова прозвучали фальшиво даже для него самого. – Мы доказали свою способность адаптироваться.

– А исследования феномена? Есть прогресс?

– Мы работаем над несколькими перспективными теориями.

Ложь. Чистая ложь. У них не было никаких перспективных теорий. Только груда противоречащих данных и растущее отчаяние.

Когда журналистка ушла, Дэвид рухнул в кресло и потёр лицо ладонями. Он постарел за эти три месяца – Джессика говорила, что у него появились седые волосы на висках, которых раньше не было. Он видел это же в лицах коллег: усталость, разочарование, тихое признание поражения.

Научное сообщество раскололось. Одни продолжали лихорадочно искать объяснение. Другие объявили феномен «новой нормой» и призвали смириться. Третьи ушли в эзотерику, говоря о «космическом сознании» и «энергетических сдвигах». Маркуса Холла попытались привлечь к исследованиям, но его теория увязла в неразрешимых противоречиях. Сам Маркус впал в депрессию и перестал отвечать на звонки.

Телефон Дэвида зазвонил. Дженнифер.

– Включи новости. Канал пять.

Он схватил пульт. На экране – репортаж из Детройта. Камера показывала огромный завод Ford, где раньше собирали автомобили с аналоговыми компонентами. Теперь конвейер переоборудовали полностью под цифровое производство.

– Это революция, – говорил улыбающийся менеджер, – мы не просто адаптировались, мы эволюционировали. Новые автомобили на сто процентов цифровые, более эффективные, более надёжные. Феномен трёх месяцев назад стал катализатором прогресса.

Дэвид выключил телевизор. У него закружилась голова.

– Джен, ты это видела?

– Да. И видела ещё двадцать похожих репортажей. Дэвид, люди начинают забывать. Они принимают это как новую норму.

– Это же безумие. Мы не знаем, что случилось, почему случилось, случится ли снова.

– Людям не нужны ответы. Им нужна стабильность. А стабильность означает жить дальше.

– Даже если мы живём в мире, где часть реальности просто перестала работать?

Она помолчала.

– Приезжай в лабораторию. Нам нужно поговорить.

Когда Дэвид приехал, он застал необычную картину. Вся команда собралась вокруг старого лабораторного стола, заваленного аналоговыми приборами – осциллографами, вольтметрами, хронометрами. Всё это три месяца лежало мёртвым грузом.

– Что происходит? – спросил он.

Роберт повернулся к нему. Старый техник выглядел усталым, но в глазах горел прежний огонь.

– Мы решили провести систематический эксперимент. Проверить каждый прибор, задокументировать всё. Не для поиска объяснения – его у нас нет. Просто чтобы зафиксировать. На случай, если когда-нибудь.

Он не закончил, но Дэвид понял. На случай, если когда-нибудь всё вернётся.

– Хорошая идея, – сказал он. – Я помогу.

Следующие часы они методично проверяли прибор за прибором. Каждый был мёртв одинаково – не сломан, не повреждён, просто не работал. Словно сама идея аналогового измерения стала невозможной.

– Знаете, что меня пугает больше всего? – сказал Майкл, разглядывая старый осциллограф. – Не то, что это случилось. А то, как быстро мы с этим смирились. Три месяца – и уже никто не говорит о катастрофе. Говорят о прогрессе.

– Так работает человеческая психика, – Клаус протирал линзы очков. – Мы адаптируемся к любой реальности. Это наша суперсила и наше проклятие.

Дэвид отложил прибор и подошёл к окну. За стеклом Бостон выглядел нормально. Машины ехали, люди спешили по делам, жизнь текла своим чередом.

– А что если мы теряем что-то важное? – сказал он тихо. – Не приборы. Не технологии. Что-то фундаментальное.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Дженнифер.

– Я не знаю. Просто чувствую. Словно мир стал площе. Менее живым. Это трудно объяснить.

– Я тоже это чувствую, – неожиданно признался Роберт. – Музыка звучит не так. Даже с лучших цифровых колонок. Чего-то не хватает. Глубины? Теплоты? Не могу подобрать слово.

– Это психологическое, – возразил Клаус. – Ностальгия по прошлому. Мы просто.

– Нет, – Дэвид обернулся. – Нет, это не просто ностальгия. Роберт прав. Что-то изменилось. И это не только в приборах.

Он подошёл к доске и начал писать.

– Давайте подумаем. Что делают аналоговые устройства, чего не делают цифровые? Они измеряют непрерывно. Без квантования, без дискретизации. Они улавливают каждое мельчайшее изменение сигнала.

– И? – Майкл не понимал, к чему он ведёт.

– И что если есть процессы, которые можно уловить только непрерывно? Что если квантование по определению их искажает?

Повисла тишина. Дженнифер медленно кивнула.

– Ты говоришь о потере информации.

– Я говорю о потере восприятия. Мы видим мир через цифровые фильтры. Дискретно. В единицах и нулях. А что если есть явления, которые существуют между этими единицами и нулями? В тех бесконечно малых промежутках, которые цифровые приборы отбрасывают?

– Тогда мы слепы, – прошептал Роберт. – Мы живём в мире, где перестали видеть целый слой реальности.

Дэвид кивнул. Именно это его и пугало. Три месяца назад человечество потеряло способность к аналоговому восприятию. И вместо того чтобы бить тревогу, они праздновали «прогресс».

– Нам нужно это доказать, – сказала Дженнифер. – Если твоя гипотеза верна, должны быть последствия. Измеримые последствия.

– Какие?

Она задумалась.

– Биологические системы. Они аналоговые по природе. Нервная система работает непрерывно, не дискретно. Если произошёл какой-то сдвиг.

– Медицинская статистика! – Майкл уже стучал по ноутбуку. – Я проверю Господи.

Он развернул экран. На нём – графики заболеваемости за последние три месяца.

– Смотрите. Неврологические расстройства выросли на четырнадцать процентов. Мигрени – на двадцать три. Нарушения сна – на тридцать семь. Депрессия.

– Это может быть просто стресс от феномена, – возразил Клаус.

– Или нет, – Дэвид чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. – Или это первые признаки. Наши тела чувствуют изменение, которое мы не можем измерить.

Следующие дни они собирали данные. Обращались в больницы, изучали статистику, сравнивали. Картина вырисовывалась тревожная. Рост неврологических проблем был реальным и необъяснимым. Особенно у людей старше сорока – тех, чья нервная система формировалась в мире с аналоговым фоном.

– Мы должны опубликовать это, – настаивал Майкл.

– И что мы скажем? – устало спросил Дэвид. – Что люди болеют, потому что мир стал цифровым? Нас засмеют.

– Но если это правда.

– Правда в том, что у нас есть корреляция, но нет причинной связи. У нас есть подозрения, но нет доказательств.

Вечером Дэвид поехал домой через центр города. По дороге он проезжал мимо антикварного магазина мистера Флетчера. Витрина была забита коробками – распродажа. Огромная надпись: «Аналоговая техника – 90% скидка. Раритеты для коллекционеров».

Дэвид остановился и вошёл внутрь. Магазин был полон людей – но не покупателей. Это были продавцы, сдающие свои аналоговые сокровища за бесценок.

Мистер Флетчер сидел за прилавком, окружённый грудами радиоприёмников, граммофонов, хронометров. Он постарел на десять лет.

– Профессор, – он кивнул в приветствии. – Пришли поглазеть на похороны эпохи?

– Мне жаль, мистер Флетчер.

– Знаете, что самое смешное? – старик взял в руки изящный карманный хронометр. – Это работа искусства. Три сотни деталей, подогнанных с микронной точностью. Век работы мастеров, чтобы создать механизм такой красоты. А теперь это просто металлолом. Потому что какая-то херня случилась в космосе, или в физике, или где-то ещё, и этот маленький шедевр стал бесполезен.

Дэвид не нашёл, что ответить.

– Они говорят, это прогресс, – продолжал Флетчер. – Что цифровое лучше. Точнее, эффективнее. Может, и так. Но знаете, что мы потеряли? Душу. В этих штуках была душа. Ты мог почувствовать время, текущее через механизм. Услышать дыхание радиоволн в динамиках. А теперь всё стерильное. Мёртвое.

Дэвид купил хронометр. Не потому что он работал – он не работал. А потому что мистер Флетчер был прав. В этой вещи была история, была красота, было что-то человеческое.

Дома Джессика готовила ужин. Её мать уехала к сестре в Калифорнию – сказала, что Бостон стал каким-то не таким. Дэвид понимал, что она имела в виду.

– Как прошёл день? – спросила Джессика, накрывая на стол.

– Мы собираем данные о неврологических расстройствах.

– И?

– И я боюсь, что мы адаптируемся к чему-то, к чему не стоит адаптироваться.

Она остановилась, держа тарелку.

– Дэвид, ты не можешь спасти мир. Иногда нужно просто принять.

– Принять, что часть реальности исчезла?

– Принять, что мы не всё контролируем. Что есть вещи больше нас.

Они поужинали в молчании. А потом Дэвид пошёл в свой кабинет и до глубокой ночи изучал данные, ища паттерн, который доказал бы его правоту или страх.

В три часа ночи он обнаружил кое-что странное. В статистике погоды появились аномалии. Ничего драматичного – просто метеорологические прогнозы стали менее точными. Ошибки небольшие, но систематические. Словно погода стала чуть более хаотичной.

Или, подумал Дэвид, словно мы перестали правильно её измерять.

Он записал заметку в блокнот: «Проверить: влияет ли отсутствие аналоговых барометров на качество прогнозов? Может ли цифровое измерение пропускать микрофлуктуации давления?».