Читать книгу Затишье перед концом - Дмитрий Вектор - Страница 3

Мир замер – сначала в растерянности, потом в страхе.

Первые сутки человечество наблюдало за исчезновением ветра как за странным, хотя и тревожным, явлением природы. Пятибалльные ведущие говорили о временной климатической нестабильности, в соцсетях шутили про «планету на паузе», а блогеры устраивали челленджи: кто дольше простоит под флагом, который не колышется. Но уже через трое суток смех иссяк.

Над каждым городом висел он – неподвижный воздух, вязкий, тягучий, испорченный дымом, выхлопами, гарью. Казалось, им можно резать пространство, как тесто. Люди жаловались на головные боли и бессонницу, на ощущение удушья даже при нормальных показателях кислорода. Врачи говорили о «синдроме застоя».

Сара Митчелл смотрела новости из подземного зала правительства Канберры, где она проведёт следующие дни. Сообщения приходили со всех уголков планеты – как пули в одно огромное тело.

Мельбурн: небо стало коричневым, над гаванью витал туман из пыли.

Москва: стоячий смог, аэропорты закрыты – самолёты не могут безопасно взлетать без встречного потока.

Рим: запах канализации стоит по улицам, очистные системы перегружены.

Шанхай: кислородные маски распродаются за часы, автобусы ездят с открытыми дверями – люди ищут хоть малейшее движение.

– Температурные перепады растут, – сообщала Мэй Линь, не отрываясь от экрана. – Воздух больше не распределяет тепло. Экваториальная зона перегревается. На севере Канады уже фиксируют падение температуры до минус сорока, хотя на календаре июль.

Сара провела рукой по лицу. Последние двое суток она почти не спала. Время утратило привычную структуру, как будто вместе с ветром исчезли и привычные ритмы жизни.

– Нам нужно знать точную границу явления, – тихо сказала она. – Не просто фиксировать расширение безветрия, а понять – почему распространяется именно так.

– Потому что там, где оно появилось, нарушилась сама динамика атмосферы, – ответил мужчина, чей голос раздался из‑за спины. – Простите, что вмешиваюсь.

Сара обернулась. Перед ней стоял человек в тёмной рубашке, с коротко стриженными волосами и внимательными глазами, словно привыкший рассматривать всё на уровне микроскопа.

– Дэвид Чен, Сингапурский институт климатических систем, – представился он, слегка кивнув. – Я прибыл по линии ООН. Нас собрали для международной комиссии.

Он говорил спокойно, но в его голосе было что‑то тревожное, как низкая нота, заранее предупреждающая о грозовом разряде.

– Мы знакомы заочно, – сказала Сара, протягивая руку. – Я видела ваши публикации. О взаимодействии океанских и атмосферных циклов.

– Теперь нам остаётся проверить, как всё рушится, когда это взаимодействие исчезает, – ответил Дэвид. – Вы ведь первую зафиксировали аномалию, да?

– Да. На станции в Алис-Спрингс. Всё началось оттуда. Или, по крайней мере, я увидела это первой.

– Тогда вы знаете, как всё выглядело, пока мир ещё вращался нормально. Это важно. Нам нужно понять момент разрыва – когда физика перестала слушаться.

Он разложил на столе планшет, открыл визуализацию глобальных воздушных потоков. Там, где раньше сияли разноцветные линии, обозначающие струи ветра – теперь тишина. Только медленно мерцающий шар Земли, застывший, будто музейный экспонат.

– Вот это, – Дэвид указал на данные за последние десять минут, – последняя активность, зафиксированная над Атлантикой. Её сила – 0,2 метра в секунду. Это дыхание планеты – перед тем, как сердце остановилось.

В университете Человечества – так теперь шутливо называли международную комиссию, собранную в Канберре, – царила атмосфера между паникой и маниакальной сосредоточенностью. Ученые, физики, биологи, военные, медики – сотни людей сошлись в попытке описать то, для чего не существовало даже терминов. «Ветряная депрессия»? «Атмосферный спад»? Любое слово казалось жалкой попыткой обозначить неизвестное.

Профессор Ричардсон, теперь уже седой и осунувшийся, говорил с экрана связи из Лондона:

– …мы наблюдаем феномен полного энергетического выравнивания. Между зонами высокого и низкого давления не осталось градиента. Всё словно стало одной температурой, одним давлением… как кипяток в огромном чайнике, где не осталось пузырьков.

– То есть атмосфера больше не движется, потому что нечему двигаться, – мрачно заключила Сара.

– Верно, – подтвердил Ричардсон. – Природа всегда ищет равновесие. Но абсолютное равновесие – это мёртвое состояние.

Дэвид сидел рядом, слегка прищурившись.

– Но ведь процесс шёл неравномерно. Почему исчезновение началось именно с Тихого океана? Там нет ни промзон, ни активных выбросов. Если бы это было следствием антропогенного перегрева, всё началось бы с индустриальных регионов.

– Вы полагаете, – осторожно спросила Мэй Линь, – что причина внешняя?

– Я полагаю, – ответил Дэвид, – что это вмешательство изнутри. Из самой системы. Отличие важно. Представьте организм, где клетки вдруг перестают выполнять функцию. Болезнь не извне – сбой программы. Самоуничтожение.

Сара взглянула на него. – Вы хотите сказать, что атмосфера… устала?

– Или защищается, – добавил он. – Возможно, наш климат достиг точки невозврата не потому, что мы разрушили, а потому, что Земля сама перезапускает процессы. Как перегоревшая плата.

– Чтобы перегреться окончательно? – не выдержала Сара. – Если это защитный механизм, он уж слишком жесток.

– Защитные механизмы часто бывают разрушительными для паразита, – произнёс Дэвид тихо, почти не глядя на неё.

К вечеру к залу подошёл министр внешних дел. На его лице застыла нарочитая улыбка: неуверенная, стеклянная.

– Господа, вы подключаетесь к видеоконференции Генеральной Ассамблеи. Решили объединить силы. Надеюсь, у вас есть хоть что‑то, что можно доложить миру.

Через минуту на огромном экране появились лица представителей – из Индии, Франции, Японии, США, десятки соединений. Связь прерывистая, изображение то зависало, то смазывалось, но видна была одна и та же картина – неподвижное, серое небо за каждым из собеседников.

Первым говорил секретарь ООН. Его голос звучал с усилием:

– Мы переживаем событие, не имеющее аналогов за всю историю цивилизации. В течение трёх суток ветер прекратил своё существование на всей поверхности планеты. Земля… перестала дышать.

Слова, произнесённые официально, вдруг прозвучали по‑настоящему страшно. До этого момента всё казалось научным кризисом, песней цифр и графиков. Теперь это стало простым фактом: небо умерло.

Далее выступали делегаты. Китай сообщил о миллионах людей, покидающих мегаполисы. США – о падении производства и закрытии транспортных узлов. Египет – о засыхающих посевах. С каждой минутой разговор становился менее дипломатическим и всё более отчаянным.

– Возможно, – сказал Дэвид, когда наступила очередь экспертной группы, – мы должны перестать рассматривать атмосферу как пассивную среду. Мы привыкли думать о ней как о совокупности законов, а не как о механизме с обратной связью. Но что, если эта обратная связь сработала прямо сейчас?

– Вы намекаете, – прервал его американский представитель, – на вмешательство разума?

– Я намекаю на закономерность. На порядок в хаосе. Всё происходящее слишком синхронно.

– Наука не оперирует намерениями, – заметила французская делегатка.

– А катастрофы – да, – сухо ответил Дэвид.

Сара вышла из зала, когда стало душно даже под землёй. Лестничный пролёт выводил на поверхность, и воздух, встретивший её снаружи, оказался тяжелее, чем она ожидала. Канберра стояла под тускло-бледным солнцем, ни облака, ни движения. Машины на дорогах двигались вяло, как будто всё вокруг буксовало в густом желе.

Где‑то плакал ребёнок, кто‑то ругался из-за воды – из кондиционеров, перегруженных от жары, начали течь ручьи. Сара шла босиком по горячему асфальту, сняла туфли ещё у порога: на них просто липла пыль. Она остановилась у ближайшего парка. Деревья, над которыми раньше качались лиственные кроны, стояли недвижимо. Листья пожухли, будто застыли в фотографии.

Ветер – это жизнь. Не осознаёшь, пока не лишишься. Она присела у скамьи, перед её глазами медленно проползла муха. Ленивая, будто потерявшая смысл.

– Красиво, если забыть, что мы погибаем, – сказал знакомый голос.

Это был Джек. Он стоял с бутылкой воды в руке, в защитной форме пилота.

– Я думал, ты в штабе, – сказал он. – Там, внутри, все такие серьёзные, что становится страшнее, чем снаружи.

– Я вышла… проверить, живы ли деревья.

– И?

– Они дышат медленнее. Может, просто кажется, – грустно улыбнулась она. – Всё кажется. Даже движение – фантомное.

Джек сел рядом.

– Мне сегодня отменили все рейсы. Сказали, пилоты должны следить за калибровкой дронов-реаниматоров – тех, что будут создавать циркуляцию воздуха в помещениях без систем вентиляции. Представляешь? Мы теперь «механические ветра».

Сара усмехнулась, но смех вышел глухим.

– Люди всегда мастерски имитировали природу. Только редко задумываются, что любое подражание – это признание зависимости.

Поздно ночью Сара вернулась в лабораторию. Дэвид сидел перед экраном, уставившись в график.

– Нашёл что-то? – спросила она.

– Не уверен. Смотри. – Он подвинул монитор. – Перед каждой зоной отключения фиксируется микроколебание – на границе тишины. Миллионы микроскопических частиц пыли начинают вибрировать, словно кто-то обнуляет атмосферу.

– Механизм?

– Или сигнал.

Он запустил спектрограмму: волна частоты – немыслимо регулярная, ровная, как пульс, собранный метрон в камне.

Сара взглянула на временной штамп. Волна фиксировалась за несколько минут до того, как ветер исчезал окончательно.

– Ты хочешь сказать, что кто-то… предупреждает?

– Или что сама Земля предупреждает нас. Только мы не умеем слушать.

Они долго молчали, глядя на экран.

Там, где раньше был живой хаос атмосферы, теперь горела тонкая белая линия – последняя частота дыхания планеты.

Сара тихо сказала:

– Если ветер не вернётся… человечество задохнётся в собственной неподвижности.

– Он вернётся, – произнёс Дэвид. – Вопрос – кем приведённый.