Читать книгу Фрески Времени - Елена Крюкова - Страница 11

О книге Марианны Дударевой "Россия: зимний путь" (2023)

…Путь.

И человек идущий. Странник. Паломник. Скиталец.

Скиталец, странник – древнейший архетип судьбы; человек движущийся, человек, перемещающийся в пространстве-времени – человек, сполна выполняющий своё предназначение. Разве человеку живущему назначено всю жизнь пребыть в покое? Покой – ещё не абсолют. Медитация, возведенная в степень тотального покоя, – уже не медитация, не молитва, не ретрит, а почти стагнация. Замереть человек не может. Он даже и умирая движется. Идёт. Он идёт во смерть.

Притом русский человек идёт в смерть столь же бесстрашно, как и в жизнь.

…Мы живем в зимней стране. "Десять месяцев зима, остальное – лето" – русское смешное присловье близко к истине; мы – северная земля, а Север, Арктика, приполярные и заполярные льды, байкальские торосы, заснеженная тайга, размахнувшаяся колючим староверским платом на пол-Сибири, нам искони родные. И новая книга Марианны Дударевой недаром называется "РОССИЯ: ЗИМНИЙ ПУТЬ".

Марианна заглядывает в колодцы русской поэзии. В ледяные пропасти. Наблюдает метельные вихри на дорогах, коими едут – во тьме ночной, многозвёздной, а чаще беззвёздной, хаотической, где белое кружение становится непроглядной чернотой колдовской полночи – русские путники. На такой дороге невозможно не стать поэтом.

Кто такой поэт? "…называющий все по имени, отнимающий аромат у живого цветка?" (Ал. Блок). А может, поэт – путник? Идущий, едущий? Странник может заблудиться. Затеряться в лесу, в горах. Утонуть в реке, в морской пучине. Всюду подстерегает его смерть. И, чтобы дать ей, смерти, понять, как он, путник, её любит и не боится её, а понимает и принимает, он поёт ей в лицо свою песню. Хочет – себе, себя утешая и укрепляя, а поёт – ей; и тем, кто придёт вслед за ней: новым жизням, новым неведомым временам. Блок, так тот прямо именует смерть – жизнью. А разве они не одно и то же, тем более – внутри русского бытия? "Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! / И приветствую звоном щита!" (Ал. Блок).

Зимний путь… Он влечёт русского поэта возможностью обняться со смертью, страстно любя при этом сестру её жизнь. Путь – уже стрела Времени; дорога – линия, что разделяет то, что было, и то, что будет; дорога есть воплощение Настоящего, которое ежесекундно, с каждым шагом вперёд, тает и становится то прошлым, то будущим: тем, чего уже нет или ещё нет.

Пушкин все время в дороге. "Долго ль мне гулять по свету: / То в кибитке, то пешком…" Он, под призрачной луною, едет "по дороге зимней, скучной", под утомительный, тоскливый звон колокольчика. И снова, через года, такая же лунная ночь, и "…невидимкою луна / Освещает снег летучий; /Мутно небо; ночь мутна. / Еду, еду в чистом поле. / Колокольчик дин-дин-дин… / Страшно, страшно поневоле / Средь неведомых равнин!"

Страх этот экзистенциален; он суждён русской душе, он питает её, и он же отбирает у неё последние силы жить, когда метель захлёстывает сам вектор неуклонного движения, и "кони стали", и растерянный ямщик оборачивает к седоку искажённое древним страхом лицо. А вьюга-то вокруг – Вселенская!

Пушкин, Лермонтов, Есенин, Блок – души горящие, живые, захлёстнутые этой нашей нескончаемой вьюгой-Галактикой, ледяным коловращеньем сорвавшихся с зенита беззаконных звёзд; они всегда в пути, и путь этот чаще всего – снежный, снеговой, ледяной; и горячим безумным сердцем надо этот путь преодолеть, надвое, под бешенством вьюги, судьбу рассечь – на забытое и суждённое, на цель и память; и Марианна Дударева не просто внимательно наблюдает эти белые, сумасшедшие звёздные вихри – она эту снежную круговерть героически преодолевает, ПРОХОДИТ вместе с поэтом-героем (а поэт и лирический герой в культуре России уравнены, взаимопроникающи, как ни в какой другой поэтической культуре), испытывает его боль, радуется его радостью, счастлива его счастьем.

Марианна не просто исследователь тайн культуры. Она сама поэт. Художник. И её видение тех материй духа, что являются насущным демиургическим материалом для русского поэта, помогает ей не повторять угаданное и видимое, а видеть новое и невидимое.

Земля русская многолика. Но один иконный лик у неё есть – накинутый на земную плоть омофор, гигантский цветочный, травный и хлебный плат, расписанный лазурью ослепительных рек: равнина. "Среди долины ровныя, / На гладкой высоте, / Цветёт-растёт высокий дуб / В могучей красоте…" Да, и горы есть у нас! И Урал-камень! И мощные сибирские Саяны! И приполярные Хибины! И отроги Дагестана! Но равнина русская, степь превыше всего для привольного русского топоса: именно она, равнина, громадным ликом смотрит в солнечные и звёздные небеса, и именно по ней идут одинокие странники и накатывают грозным прибоем войска, и по ней катится слеза реки, и над нею воют, крутясь, метели: "Буря мглою небо кроет, / Вихри снежные крутя…"

Снежная буря пушкинских "Бесов". Блоковская "Снежная маска". Зимние каторжные дороги Достоевского. Зимняя, в метели, встреча Вронского с Анной: поезд, дорога, рельсы, станционный фонарь, великая боль любви. "Клён ты мой опавший, клён заледенелый…" Сергея Есенина: клён-человек стоит "под метелью белой", опять под метелью. "На севере диком стоит одиноко / На голой вершине сосна…" – у Лермонтова… И Марианна Дударева, ныряя в "Зимнюю дорогу" Пушкина, в галактические спирали её бесконечной метели, пытается сопоставить бесстрастную природу – с живой и тёплой любовью, жгуче-ледяной зимний русский Космос – с жаждой свидания… а с кем это свидание?

Кто такая загадочная Нина, о толкование которой сломали немало копий немало исследователей пушкинского творчества?

"…в стихотворении лирический герой дважды обращается к Нине, и, самое интересное, последняя строфа завершается обращением не к возлюбленной, не воспоминанием о домашнем очаге, а безмолвным диалогом с Ниной. Образ Нины сопряжен с лунным пейзажем, с ночным временем, и, вероятно, лирический герой, даже оказавшись дома, будет пребывать в ожидании полночи («полночь нас не разлучит», не разлучит героя и Нину, идеальную возлюбленную), отодвигая на второй план бытовую действительность, докучных гостей, домашние дела и даже милую (ср. с есенинским: «Едет, едет милая, // Только нелюбимая» [I, 224]). Для русского варианта Эроса, как показали работы культуролога Г. Д. Гачева, доминантным является тип именно невоплощённой, неразделённой любви. Для русского человека важнее метафизика разъятия…"

Нина… Возможно, здесь, в "Зимней дороге" Пушкина, МИЛАЯ и НИНА и впрямь разные женщины. Так же, как у Достоевского в "Идиоте": князю Мышкину дорога Настасья Филипповна, но дорога и Аглая Епанчина. Притом это не только две разные героини стихотворения. Это две ипостаси вечно-женственного, ewig Weibliche на русский манер.

Это – две дороги, две судьбы, и обе – несбывшиеся…

И путь, ведь путь – не только заснеженная столбовая дорога либо заметённая снегом лесная тропа; путь для русского поэта – во многом (и, может, даже в первую очередь!..) не географический путь, а дорога ДУХА, ибо поэту дорог Дух, и он всё время, и земное и посмертное, находится в дороге, на пути к высотам Духа. Он должен пройти насквозь всю русскую равнину – и выйти к той высоте, на которой будет он расти века, всю вечность, как тот одинокий и могучий дуб в русской песне на слова Алексея Мерзлякова – ипостась одинокого, без милой ведущего жизнь добра молодца.

Зима. Метель. Ночь. Тьма. А где же свет? А свет идёт от луны, от звёзд, даром что они тают, исчезают в туманной дымке, во вьюжном круговращеньи. Марианна Дударева дает нам задуматься о том, что есть мифологема ТЬМЫ для русского поэта. И здесь надо вспомнить современного русского философа Александра Дугина и его размышления о цивилизациях диурна (Дневного, сжигающего, солярного начала) и о древнейших культурах ноктюрна (начала Ночного, в драматизме – мерцающего, в мистике – режима довременной Тьмы), напрямую связанного с культом Реи-Кибелы, с ночной богиней Гекатой, с Луной-Артемис.

Мысли о смерти посещают всякого человека, не только поэта. Но русского поэта они не просто посещают – он, вдыхая жизнь, одновременно глубоко, до дна лёгких вдыхает и смерть, понимая, что ею пронизана плоть жизни, и что, может, она, смерть, и является чистым торжеством чистого (непознаваемого и никем ещё не познанного!) Духа. В этой связи автор книги, читая Пушкина, внезапно обозначает колоссальной силы догадку: "… и, докучных удаляя, / Полночь нас не разлучит…" – это не просто возлюбленные обнялись в желанном уединении. Это часовая стрелка жизни совершила круг – дневной ли, годовой, жизненный! – и вот она, суждённая полночь смерти. Личный, для каждого живущего, Апокалипсис. Уход в Мiръ Иной. Значит, неведомая Нина – прямая и грозная (и Эрос часто бывает грозным!) вестница Иномiрия. Лунная богиня. Роковой звон смертного часа, который один и соединяет полнощной истиной – истинно любящих (так, как соединила смерть Ромео и Джульетту, Тристана и Изольду, Паоло и Франческу, да и самого Пушкина и его Натали…).

Грустно, Нина: путь мой скучен,

Дремля смолкнул мой ямщик,

Колокольчик однозвучен,

Отуманен лунный лик.

Ямщик устал от дороги и смолк, луна исчезает в тумане, и с ней, вероятно, исчезает и Нина – до следующей полночи (молчание в традиционной культуре связано с «тем светом», «тишина, молчание становятся универсальными атрибутами, маркерами всей сферы смерти»)."

Ночь есть апология русского поэтического бытия. Ночь и зима. Возможно, не только русского. Ближайшие соседи славян в Европе, немцы, воспевали и обожествляли ночь и зиму. В пушкинские времена жил в городе Вене композитор Франц Шуберт; он написал около восьмисот песен, чудесные симфонии, квартеты, экспромты – и сгорел от неизлечимой болезни в двадцать восемь лет. Словно предчувствуя свою кончину, незадолго до смерти Шуберт создаёт вокальный цикл "Зимний путь" ("Winterreise") – на слова друга-поэта Вильгельма Мюллера. Песни из этого цикла как нельзя лучше отражают и выражают ночную магию, ночное, тёмное запределье, откровенный ноктюрн, тягу к смерти, которой на всю жизнь награждён Богом поэт. Архетип дороги тут предстает во всей красе. Для меня музыка Шуберта здесь тесно сплетается со всеми ночными и зимними стихами Пушкина и со смелым погружением Марианны Дударевой в ночную стихию русского Логоса, в метельное пространство сна, зеркала (призрачная луна во вьюжной ночи – круглое степное зеркало…), в звёздный туман смерти, воплощённой в бесконечном волчьем вое метели над просторами Печоры, Невы, Волги, Двины, Оби, Енисея – и над временами, которых нам не познать, а только в высоком, необъяснимом поэтическом сне увидать.

Кто такие Пушкин и Лермонтов? Шагнём из затверженных наизусть со школьных лет творческих портретов – сразу в дударевскую апофатику, в смелое дударевское понимание русской тоски как бесконечного и безграничного степного, лесного, холмистого, равнинного зимнего пути, в осознание того, что русский поэт намного ближе стоит к разверстым безднам Космоса, чем мы думали раньше. Космичен исследовательский взгляд Марианны. Она словно бы сверху, с высоты – вниз, из далёкой дали – на всё, что расстилается внизу, на всю необъятную русскую землю, смотрит на русскую поэзию; и вот, глядя таким взором с небес, из Космоса, на отдельно взятое стихотворение, она внезапно (волшебно! апофатично!) оказывается ВНУТРИ него, и тогда стихотворение открывает ей (и нам) такие тайны, которые нам и не снились. Грань, граница классической герменевтики перешагивается свободно и непринуждённо. Зимний путь блестит под луною, сверкает алмазный снег, и вот он, портрет возлюбленной Руси-России – как портрет "идеальной возлюбленной" Нины, что одинокий путник хранит на тёплой груди под овечьим тулупом (и, заметаемый в дикой ледяной степи густым снегом, умирая, он на прощанье его поцелует). "Хозяин и работник" Льва Толстого, потайно-сердечные стихи Ивана Сурикова, ставшие народной песней ("Степь да степь кругом, / Путь далёк лежит… / В той степи глухой / Замерзал ямщик…"