Читать книгу Фрески Времени - Елена Крюкова - Страница 6

О книге стихотворений "Поводырь" Андрея Галамаги

Поводырь – символ. Поводырь – знак.

Вергилий у Данте – поводырь. Слепых лирников по пыльным дорогам Руси ведет парнишка-поводырь. Пёс-поводырь осторожно ведёт незрячего; слепец ощупывает палкой путь перед собой, а собака тянет поводок, зверь всё видит, всё слышит, всё разумеет, как человек. Зверь – тоже человек…

Мы часто движемся вслепую по судьбе. Кто наш поводырь? Господь?

О да, Он поводырь многим, прежде глухим, слепым, безумным.

И глухие пишут музыку. И слепые провидят будущее. И безумцы пророчествуют на площадях и молятся не за себя – за весь народ в потаённых кельях монастырей.

Что такое стихи? Плывут они в широком Мiре-море огромными, важными, либо малыми, вёрткими, быстрыми ладьями. Что они для Мiра? Они для Мiра сами есть море, ибо необъятен океан поэзии. Что они для человека, их рождающего? Идя за Святым Поводырём, поэт высказывает себя в стихах, и тут стихи – самая лучшая часть человека, самая яркая, самая слёзная, самая искренняя и открытая, самая могучая, самая подлинная. Стихи для поэта – он сам, предельно подлинный; он сам в превосходной степени, в квадрате, в кубе. В жизни он может быть всяким-разным; в стихах он – единственный и правдивый: такой, каким его сотворил Господь.

Что такое стихи для человека воспринимающего, для читателя? Часто – открытие. Ещё чаще – эхо его собственных чувств и раздумий. Родство. Нахождение родства через стихи, их звучание, их письмена – великая распахнутость единственных объятий. Поэт раскидывает руки на пол-Мiра, чтобы обнять неведомого читателя. И читатель – через миг, через года, через века – хочет обнять поэта. СВОЕГО поэта. Близкого. Родного.

Читатель – зеркало поэта. Поэт – зеркало читателя, его чаяний и упований.

Обратная связь установлена, и она – счастье.

Однажды поэт Игорь Чурдалёв прочитал братьям-литераторам лекцию о том, как многие поэты вели совсем не такую жизнь, которую изображали в стихах. Стихи чисты, а поэт негоден и порочен. Стихи нежны, а в жизни поэт груб и лукав. Стихи праздничны, а в реальности поэт плачет, отчаивается, погибает; и наоборот, в жизни поэт то и дело празднует и сибаритствует, а в стихах сетует и рыдает.

Печаль – вечная материя поэзии. Фёдор Иванович Тютчев говорил о том, что русская поэзия изначально печальна.

Поэт Андрей Галамага знает, что такое печаль.

И она для него напрямую связана с бытием, с житием русского трепещущего, роскошного и бедного, царского и бродяжьего, пламенного Слова.

Ничто не печальней начального слова,

Да было бы слово основою речи;

Нарушить молчание проще простого,

Но часто наполнить молчание нечем.

И тошно, и душно от слова пустого,

Как тошен впустую растраченный вечер.

Ничто не печальней случайного слова

От неизречённой тоски человечьей.

Здесь магнитное слово – "неизречённой". Старинная его музыка… нежнейшая звукопись… Веет дыханием, ритмами Пушкина. Андрей Галамага плывёт по реке русской поэзии, радостно оглядывая её высокие классические берега.

И смелый же он!

(…) Любить – до дна, не зная меры,

Не оставляя про запас.

Креститься – с безрассудством веры,

Так – словно бы в последний раз.

И в час, когда тебя к ответу

Трубящий ангел вознесёт,

Поднять глаза навстречу Свету

И поблагодарить за всё.

Благодарить мы все будем за всё сущее Господа, каждый в свой суждённый час; но, Боже, как сердцу мил, прекрасен и чист таинственный русский пейзаж, где, в изображении Андрея Галамаги, странно и удивительно смешались и Питер Брейгель Старший, и Левитан с его пронзительной, нежно-сумеречной минорной нотой, с колокольней, сиротски вознесённой НАД ВЕЧНЫМ ПОКОЕМ, и Блок с его знаменитым: "Россия, нищая Россия…", и Тургенев, и Пришвин, и Бунин, вся осенняя, золотая, дымно-землистая, прорезанная заледенелыми реками, дышащая дождями и снегами русская равнина – расстелилась во всю русскую культуру…

Полмира объехав без дела,

Поймёшь, что полжизни отдашь

За русский пейзаж чёрно-белый,

Берёзовый зимний пейзаж.

На дальнем пригорке деревня,

Сороки пустились в полёт,

А рядом, меж редких деревьев

Охотник с собакой бредёт.

Петлянье дороги окольной,

Следы лошадиных подков;

И тёмный шатер колокольни

На фоне сплошных облаков. (…)

Колокольня звенящая, колокольня гудящая… Вот очень интересно, и симптоматично (именно для поэзии, для искусства!), и заманчиво, и весомо, и пламенно, что предки Андрея Галамаги были старообрядцами. Раскол Семнадцатого века прошёлся по живому телу Руси огненным мечом: таким мечом Ангел изгнал из Рая Адама и Еву, а Раскол не только разделил Россию надвое – он заставил тех, кто остался внутри Старой веры, героически сопротивляться новинам и страшно, восстанно возлюбить огонь. Огонь как спасение. Огонь как исповедь. Поэт вроде спокойно, размеренно, раздумчиво роняет слова, но в голосе его звучит далёкое, вместе и страдальное и искупительное гудение, тяжкий и благословенный гул раскольного пламени. Любые потрясения для страны – вместе и казнь, и дарение. Расколом земле Русской были подарены вдохновение опального протопопа Аввакума, трагическая судьба боярыни Морозовой, вдохновлявшей – позже – живописцев и романистов; желание охранить и продолжить, ставшее основой жизни сбережённой веры праотцев.

И видим, зрим воочию, что пристально глядит, глядит Андрей Галамага в клубящуюся глубь веков, слушает, слушает исчезнувшие ирмосы, ищет и находит там, в иконописной дали, опоры, маяки, незабвенные звёзды, понимание себя…

Русь склонить под рукою владычней

Порешил патриарший престол.

Мои предки, чтя древний обычай,

В те поры уклонились в раскол.

Непокорные старообрядцы

От гонений скрывались в скитах

И осели по землям по вятским,

Не продав свою совесть за страх.

Не сломили их беды и бури,

Жизнь вилась над избою дымком;

Ведь не зря мой прапрадед Меркурий

Основательным слыл мужиком. (..)

(…) Не по вере – по жизни раскольник,

Не терплю самозваную знать;

Что поделаешь, вятские корни

Всё – нет-нет, а дают себя знать.

Хоть с сумою – да что-нибудь стою;

Предкам-старообрядцам под стать –

Я всегда шёл дорогой прямою,

А упрямства мне не занимать. (…)

Время Раскола – тоже своеобразный поводырь для поэта. Хоть "времена не выбирают, в них живут и умирают" (Александр Кушнер), все же каждый из нас выбирает для себя ту эпоху, что созвучна твоему сегодня.

Так соединяются времена.

Так появляются на свет стихи, подчеркивающие родство прошлого, настоящего и грядущего.

Так рождается поэзия, золотыми нитями длящая, продолжающая незапамятную, огненнокрылую поэзию Ветхого Завета, и это у Андрея Галамаги не переложения, не приподнятые восклицания "на тему", а настоящая горячая кровь, волею судеб перетекшая в пульсирующие стихи нашего современника:

Но торжеством преображения была

От сна пробуждена благая сила,

И сонмы ангелов расправили крыла,

И тьма рассеялась и отступила.

Так жив Господь, вовек хранящий Свой завет!

От сотворенья, с самого начала –

Ни разу не был предан поруганью свет,

И тьма ни разу верх не одержала.

Вот эти стихи надлежит читать всем, всем нынче. Особенно тем, кто изверился, приуныл, кто теряет силы, и телесные и духовные; кто, и это самое страшное, теряет веру. Музыка пророка Исайи, торжественные трубы пророка Исайи звучат на весь Русский Мiръ; и Андрей Галамага виной этому.

А вот это, это было совсем даже вчера… это мы никогда не забудем… Снег в пятнах крови. Пистолет на снегу. Чёрная речка. "Я имею право сделать ещё один выстрел…"

Наш Пушкин, наша вечная родня, всеобщий наш великий друг, сбитый влёт, – и душа улетала долго и мучительно, и все же улетела… туда, где теперь живут все его сказки и стихи и трагедии и радости и все-все-все невероятные его словесные драгоценности… и погружает нас Андрей Галамага в ту зиму, что впечаталась во всякое русское сердце чёрной печатью…

От чистого сердца – до чистого снега

Протянут багряный рассвет; без огня

Клонится свеча; в предвкушении бега

Конь пробует землю; на хрупких санях

Ямщик дожидается, тускло уставясь

На вытаявший из-за сосен кружок,

В котором колышется, вширь разрастаясь,

Продрогшее небо…

Как всё это видно… невозможно оторваться, выйти из колорита того сумасшедшего дня. Эти десять минут, пока мы стоим, вдыхаем мороз, пока иней осыпается с деревьев… и да, ещё один выстрел…

А странник? Какой весомо-русский, предельно русский архетип! Помните странника с посохом на картине Василия Ивановича Сурикова "Боярыня Морозова"? Печально он смотрит! Скорбно… длинно-бесконечно… неизбывная, Вселенская скорбь во взгляде, в тёмных ночных радужках…

И что же? Поэт сам отождествляет себя с таким вот странником. А потому, что все мы в душе этакие странники! Всем бы нам – посох и суму перемётную за плечи, на усталую спину! Пусть бьёт по лопаткам… а пойдём, пойдём вперед и вдаль, вбирать очами Мiръ, впивать ноздрями гарь войны, молиться за всех усопших и живущих… А кто помолится за странствующих и путешествующих? Прокопий Праведный? Батюшка Серафим Саровский? Ну да, ведь они за нас – предстают пред Господом, пред Богородицей… они – наши проводники… поводыри…

(…) рассветной порою из города выйду

и стану озябшую осень вдыхать.

А добрые люди не выкажут виду,

что видели тень у заброшенных хат.

И так я пройду через землю сырую,

покуда снега её не замели,

подставив лицо под живящие струи

молчания неба и звона земли.

Идёт Андрей Галамага по свету, созерцает грады и веси, бредёт по столицам Мiра, по заброшенным в полях деревенькам, по ночной тревожной Москве, путешествует, странствует, обнимает белый свет душой. Сердцем бьётся с ним в унисон. Поэт не может не сопереживать. Таково его устройство, такова его природа.

И поэт не может не любить.

Он любит так, что всё вокруг пылает. Сияет. Светится. На время любви он становится солнцем.

А на вечность?..

(…) Да хоть бы четверть часа

Оставили всего мне,

Про цель – добиться счастья –

Я и тогда бы помнил,

И верил, – всё, за что мы

Боролись, – достижимо,

И нет препятствий, чтобы

Любить и быть любимым.

И – вместе с любимой, одновременно с любимой – гуляет поэт по столице, любит же, любит поэт многошумящую, громокипящую, сутолочную, суматошную, ярко-цветную, торжественно-грандиозную Москву! Столица, где ему выпало счастье жить, вдыхает в него свои красоты и свои укромные, лишь ему одному памятные уголки… Это лирика столь же интимная, сколь и открыто-колоритная, свято-суриковская, колокольно-исповедальная.

(…) Мы знали тайну. В предрассветный час

Они, как музыкальная шкатулка.

Их звук с тобой мы слышали не раз,

И не было волшебнее для нас

Замоскворецких сонных закоулков.

Я не могу поверить, что сюда

Ты больше никогда не возвратишься.

Что я один – невелика беда,

Но нет страшнее слова – никогда,

Из словаря посмертного затишья.

И каждый день, как грешник, по утрам

Я нашему молюсь Замоскворечью.

Брожу по переулкам и дворам

И жду, что небо улыбнётся нам,

И ты – нечаянно шагнёшь навстречу.

(…) Я себя распахнул до изнанки,

Чтобы ветер мне в сердце проник.

Я слонялся по людной Лубянке,

Я бродил по Покровке в час пик…

Понимаешь: Галамага такой же певец Москвы, какими были Пастернак, Мандельштам, Цветаева. Он наследует их музыке, и в то же время он необычен и неповторим в этой нескончаемой, рассыпанной на множество стихов московской песне – его мелодию любимого города не спутаешь ни с чем и ни с кем.

И сам об уникальности, о бесспорной ценности неповторимости он говорит тихо, сдержанно, констатируя неоспоримый факт – и тут же, парадоксально, возводя его в ранг страстного мелоса, исторгнутого из глубин горячо бьющегося сердца:

Безумствовать – право поэта.

Он вечностью дышит. Но всё ж

Он дорого платит за это

Тем, что на других не похож. (…)

…Всё так. Запомним эту мысль. Примем это чувство. Ещё и ещё раз перечитаем, повторим стихи из новой книги Андрея Галамаги. Пусть эта музыка навсегда останется с нами.

И закинем голову, и поглядим на синее небо. Над Москвой, над Вяткой, над каким угодно русским городом. Пусть оно улыбнётся нам.