Читать книгу Фрески Времени - Елена Крюкова - Страница 2

О романе Константина Алексеева "Чужой"

Личность писателя складывается из примет, из особенностей времени, в котором он родился и вырос. Каменщик судьбы писателя – его биография. И почему иной человек своему кровному времени родной, а иной – чужой? У Альбера Камю есть роман, название которого трудно перевести – "L'etranger"; по-разному русские переводчики предъявляли русскому читателю это французское слово: "Иностранец", "Чужак", "Чужой", "Посторонний", "Чужеземец", "Незнакомец". Во всех вариациях этого слова сквозит одиночество.

Константин Алексеев своему времени отнюдь не чужой; он вписался в него сполна, и в его миръ (замирение), и в его войну. Сначала военный, потом литератор – пусть не удивляет такая судьба, она характерна для русского писателя. Русские офицеры Гавриил Державин, Михаил Лермонтов, Лев Толстой, Федор Достоевский, Афанасий Фет, в двадцатом веке – Аркадий Гайдар, Александр Фадеев, Константин Симонов, Михаил Зощенко, Николай Гумилев, Константин Паустовский, Михаил Шолохов… и иже с ними. Велик строй писателей, войне и военному делу себя посвятивших. Константин Алексеев пошёл по их стопам; и всё потому, что время стало оборачиваться к мальчишке, выросшему в Советскому Союзе, а видевшему его трагический распад, военной, дымной своей стороной.

"(…)«Пуля…» – дошло до меня, и я машинально присел, слыша, как следом ещё несколько раз глухо стукнуло по брустверу.

Нет, это был не страх, даже не ужас, а какое-то другое чувство, которое буквально плющило меня, вминая в дно окопа. А когда что-то звонко ударилось о каску сверху, я рухнул на четвереньки, тупо таращась на упавшую рядом с лицом ещё горячую, пахнущую порохом гильзу. Тут же рядом звякнула вторая, третья, четвёртая…"

"Чужой" – многозначное название. Крайне объёмное. Многослойное. Полифоничное. Как полифонична и сама ткань книги, как сталкиваются, сшибаются в ней, соединяются и разъединяются её герои, и каждый звучит своей темой в этой разветвлённой, многоголосной литературной фуге.

А писатель Алексеев часто – прямой, яркий, жёсткий, выпуклый, бесстрашный, не боящийся дерзкой подачи фразы, интонации, положения, события. Да, он писатель событийный. Это значит – летописный. Для изображения события что нужно автору? Верно, хорошо знать эту жизнь. Непредсказуемую. То страшную, то изумительно прекрасную. Поющую громадным, неутолимым, неубиваемым хором на множество голосов. Вот она, трагическая полифония бытия!

Алексеев – мастер литературной полифонии. Он любит ставить героев в экстраординарные, напряжённые ситуации. Или это сами герои его, писателя, ставят? Заставляют рисковать, тратить эмоции, всецело погружаться в стремительный ход времён, в гущу конфликтов?

"(…) Над головой пару раз долбанул калаш. В ответ вдалеке зло застучали автоматы. И через несколько секунд уши вновь заложило от мощного грохота, а спину обдало жаром. Первой мыслью было, что нас в конце концов достали гранатой, но потом вдруг я каким-то непонятным чувством осознал, что всё наоборот. И что мы каким-то чудом, но уже спасены. Что Кто-то услышал, откликнулся на мои молитвы.

Сверху раздался хлопок, словно открыли шампанское, и через несколько секунд отозвался вдали приглушённым взрывом.

– Есть, точно положил! – раздался всё тот же знакомый басок. – Отправь им ещё парочку, а я сейчас этим альпинистам у скалы привет передам.

Я хотел было приподняться, но был довольно грубо придавлен сапогом.

– Лежи смирно, Аника-воин!

Вверху снова дико шарахнуло, надо мной пронеслась раскалённая струя, и я вжался лицом в землю, шепча: «Господи, Слава Тебе!» (…)".

Алексеев сталкивает в самую сердцевину контрастов и конфликтов, резких поворотов судьбы не только героев. Он населяет книгу не только разноплановыми героями, но и разными жанрами. Вот моменты острого сюжета, экшна – это напряжение, саспенс, искры во все стороны летят! Вот на авансцену выходит психология, как то свойственно было всегда добротному русскому роману, и сталкиваются мiры, и мы ощущаем Вселенную внутри каждого человека, и мы учимся ему сопереживать. Тут нужен неподдельный драматизм, и драматизма автор тоже не боится. Драматично наше бытие и полно неизбывной тайны.

И драматично, под пером Константина Алексеева, и изображение нашего родного-привычного социума, где каждый, в советскую эпоху, был воспитан в духе коллективизма, крепким винтиком единой, мощной государственной машины, а теперь время иное: добро сменило кожу, зло гримируется под участие и ласку, обманом, фейком подменяется вожделенная, святая истина. Как разобраться? Где критерий незыблемой, единственной правды?

И где грех, а где раскаяние? Где предательство, а где верность до конца? Где бесстрашие, а где презренная трусость?

И где, вот главный вопрос нашего существования на земле, где же Бог Живой, к Которому можно воззвать – и услышит Он, и даст тебе знак? А как быть, если не даст? Если страдание суждено тебе до конца дней твоих, и никто, ни Бог, ни человек, тебе не протянет руку помощи? Как пережить богооставленность, самое, быть может, невыносимо-горькое горе?

Есть ли спасение тебе, когда кажется – никакого спасения нет?

Терпение и смирение – две фундаментальные христианские добродетели, и, казалось бы, так просто соблюдать эти правила: смиряться и терпеть. Но не всегда это у нас получается. Как же заключить такой брак с судьбой, чтобы между человеком и его жизнью, пусть самой мучительной, был союз по любви?

Где ты, любовь, когда человек способен убить человека ни за что, просто потому, что ему так заказчики приказали?..

"(…) И то, что сейчас тут засели какие-то головорезы, которые держат под прицелом кучу народа и в их числе нашего Василича, казалось то ли абсурдом, то ли дурным сном. И лишь ощетинившиеся пулемётами бронетранспортеры, бойцы с автоматами наперевес и группы спецназовцев в чёрном, время от времени возникавшие в поле зрения, – всё это возвращало к страшной реальности.

– А кого там убили? – тем временем спрашивал Кутепов.

– Девушку и военного. Подполковника вроде, – отвечал Шаховцев.

– Это не Ваня… Не Ваня… – прошептала Надя.

– Конечно, не он, – Лиза успокаивающе приобняла нашу Лебедушку.

– А у тебя тоже кто-то там? – шёпотом спросил я у моей Амазонки.

– Угу, – кивнула она. – Таня…"

Работа духа – вот что главное. Человек наделен духом, и дух этот – главное доказательство бытия Божия среди людей. Животные инстинкты преодолеваются духом. Смертные грехи преодолеваются духом. Духом человек осилит множество грехов. А покаявшись, к ним больше не вернётся.

Как воскреснуть духом, если ты умер душой? Как побороть греховные страсти?

Это, наверное, основная трудность подлинно христианского бытия. Человек только и делает, что борется. Есть враги внешние, есть враги внутренние – как у страны, земли родной, так у всякого живущего: в мiре внутреннем может поселиться диавол, в Мiре вокруг – злые люди, совершающие нечестивые поступки. Грех соблазнителен. Он затягивает. Но, если у тебя душа изначально стремится к Богу и добру, зло ты будешь побеждать. Бороться. Как бы тяжка ни была борьба.

Однако жизнь земная – борение и одоление.

Преодоление страдания.

"(…) Когда мы встретились с Надей в метро, мне стало не по себе. Помнишь плакат «Мсти немецким псам!» времён Великой Отечественной? На заднем плане два фрица над телом убитой женщины, жены солдата. А на переднем – старшая дочка с маленьким братишкой на руках. Стремится уйти как можно дальше, закрывая собой малыша, каждый миг ожидая автоматной очереди в спину. В её полуприкрытых глазах – безбрежное горе и отчаяние.

Вот точно такой же взгляд был и у Нади. (…)".

Каково личное, потаённое отношение к писательству, к литературному труду, к театру, кино, к искусству у того, кто сам пишет книги, снимается в фильмах, но кто прошёл насквозь жестокий театр военных действий? Нас привлекают, притягивают люди, близко, вплотную видевшие смерть. И – не поддавшиеся ей, не спасовавшие перед ней.

А как выясняется, люди могут умереть не только на поле брани. Не только в пожарищах войны. Человек может умереть душой, духом среди людей в широком Мiре. Люди склонны идти за диаволом, не подозревая, что они уже соблазнены. Как отвергнуть бесовщину зла? Как не дать себе умереть при жизни? Не стать ходячим мертвецом, отринув, отодвинув самое важное, безжалостно вынув, вырвав из судьбы своей и из сердца своего основу бытия – Бога?

Где тот врач, что излечит душевные раны и заблуждения духа?

Константин Алексеев называет такого врача по имени. По известному всем, святому имени.

Только находятся на земле ещё люди, и много их, увы, кто не верит в единственную, целебную силу этого Великого человеческого Врачевателя.

"(…) – Ты просто пока не задумываешься, что на самом деле произошло. Ведь они, первые люди, были полностью здоровы. И мало того, даже бессмертны. И разумеется, и не грязнились, и не потели, и не болели, и тому подобное. А когда съели запретный плод, то впустили в свой организм яд, из-за которого стали болеть и умирать. В том числе и выгрязняться душевно. Ну с телом-то за столько лет кое-как управляться научились: и мыться, и болезни лечить. Правда, всего лишь смогли чуть-чуть продлить земную жизнь. А душу лечить можно только в Церкви Христовой. (…)".

Писатель возвращается к этой теме борьбы, вечной архетипической схватки Господа и диавола всё время на протяжении своего творческого пути. И это правильно. Это доказательство того, что его волнует эта дилемма: с кем ты, человече, с Господом или супротивником Его?.. – тревожит этот выбор: пути или трясины, веры или безверия, греха или безгрешия. В душе любого человека таится, порой даже затоптанная, убитая, безжалостно высмеянная, но – ВЕРА. И для работы духа нужен лишь намек на спасение – погибающему. Как есть инстинкт самосохранения биологический, так в иные моменты нашей земной жизни внутри словно включается незримый тумблер, включается возможность сохранения собственной души живой. Да, эта предстоящая работа трудна! И она никому не заметна. Она только твоя и больше ничья.

"(…) – И всё-таки зачем ходить в церковь, поститься, исповедоваться, причащаться? – вопрошал я её. – Неужели без этого нельзя спастись?

– А можно ли остаться чистым, если не мыться и даже не умываться? – точь-в-точь как мой покойный отец, повторила Настя и, заметив на моем лице скептическую усмешку, вздохнула. – Да, это не сразу осознаёшь. Одно дело тело, другое – душа. Её не видно, как и грязи на ней. Вот скажи… – оживилась она. – Когда тебе лучше жилось: когда ты не был в Церкви или после, когда пришёл?

– Разумеется, после! – отозвался я, вспомнив ту историю с вызыванием духов, чуть не стоившую мне жизни.

– А почему? Я думаю, что ты стал по-другому смотреть на многие вещи. И видеть те же искушения. Когда волей-неволей, а пытаешься сверить, что задумал, с заповедями. (…)".

Как на человека действует искренняя вера в Бога, её открытые врата? Алексеев исследует в книге "Чужой" эту духовную напряжённую работу. И он, подобно многим русским писателям-классикам, исследует и показывает её через ДИАЛОГИ. Алексеев – мастер живого, непосредственного диалога, а разговоры всегда интересно читать и мысленно слушать, слышать; в разговоре, в беседе проявляется человек, особенности его характера, ясно просвечивают его ошибки, ясно расставляются акценты его пристрастий и его мечтаний.

Из диалогов лепится сюжет. Разговор как момент общения становится поворотом действия. Причина выпускает на свободу следствие. А оно рождает новую причину. И только тот, кто верует, может объяснить и себе, и близким тайну причинно-следственных событийных связей: их устрояет Бог и более никто. Когда человек, занятый подобной душевной работой, это понимает, он начинает осознавать, каким образом можно противостоять злу.

Зло гораздо активнее, чем добро. Добро любит быть неприметным. Однако вот в Третьяковской галерее хранится знаменитая икона "Церковь воинствующая" (автор её – московский митрополит Афанасий). Скачут на конях воины Христовы. Скачут на битву с врагом рода человеческого. И земная битва переходит в битву небесную. Кому, как не подполковнику Константину Алексееву, хорошо знать, что такое тяжёлая битва – не на жизнь, а на смерть?

А где же победа в той битве? Может быть, первая, судьбоносная, вот она – в совершении первого в жизни Причастия…

"(…) Первыми потянулись родители с младенцами. Следом пошли дошколята, дети постарше. Время от времени меж ними вклинивались то певчие с клироса, то ещё кто-то из прислуживающих в храме. Затем наступил черёд мужчин.

– Руки сложил! Так, теперь слушай, – забубнил вновь Славка. – Принимаешь Дары, потом целуешь Чашу и идёшь вон туда, где у столика теплоту разливают…

Я не уловил момент, когда оказался перед амвоном. Отец Виктор успокаивающе улыбнулся одними глазами, зачерпнул в потире длинной золотистой лжицей и произнёс:

– Причащается раб Божий Сергий, во имя Отца, Сына и Святаго Духа…

Я очнулся только возле столика, уставленного маленькими, меньше кофейных, чашечками. Там меня уже поджидала Настя. Дала мне крохотный кусочек подсушенного хлеба, следом, как маленького, напоила меня из одного из тех крохотных бокальчиков чем-то похожим по вкусу на разбавленный морс.

– С Причастием тебя, брат! – встряхнул меня за плечи Трофимов.

– С первым Причастием! – уточнила Настя, счастливо сияя лицом. (…)".

Само Православие, в совокупности бытия Церкви, есть длящееся Таинство веры, и его живой вектор направлен в вечность. Алексеев ничего не доказывает, ничего не декларирует. Он просто показывает – и размышляет. Мы наивно думаем, что сами распоряжаемся своей судьбой. Нет! Всё, все наши деяния, все устремления и поступки, все выборы и решения, все миссии и осуществления – всё в руках Господа. И, когда человек поймёт непреложность этого Закона, он начнёт новую жизнь. Она рядом. Она – с нами.

Более того: она внутри нас.

Таков феномен Царствия Божия: оно живо внутри нас.

"(…) – «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, а то, что выходит из уст…» Ты, главное, сам не гадь и не искушай других. За тех, кто не ведает, что творит, Господь с нас не спросит, а вот за наши дела ответ будем держать однозначно. (…)".

Книга Алексеева густонаселённая. И автор превосходно справляется с этим многоликим хором, с многоглавым Протеем общества. Персонажи контрастны, в открытую конфронтируют, насквозь видно и друзей, и врагов, не все изображённые читателю близки, не все вызывают симпатию и безоговорочное принятие. Людское море безгранично, и плещет в берега вечности то ласковым, умиротворяющим прибоем, то всё сметающей на своём пути бурей. Земная жизнь не обходится без криков, без жертв, без крови. Без войны. И той, что ведётся огнём и железом, и духовной брани. Зададим себе вопрос: а как же слово Христово, Который всякой земной твари проповедовал свет и любовь?

Много в стране социальных слоёв. Много социальных страт, и люди внутри них связаны разными видами общности: профессиональной, эмоциональной, экономической, чувственной, культурной, но превыше всего, мы понимаем это при чтении книги, находится общность духовная. Духовное родство. И да, оно пребывает внутри Церкви, внутри храма, дома Божия, внутри всей, совокупно, русской Православной культуры.

"(…) С каждой Исповедью, с каждым Причастием на душе становилось всё легче и светлее. Я только успевал составлять тексты-воспоминания из своих былых похождений и нести эти рукописные покаяния к батюшке. Когда же ближе к концу декабря впервые соборовался, то в памяти и вовсе всплыло столько всего, что я до самого утра только и успевал фиксировать это на бумаге. Казалось, это таинство, именуемое Елеосвящением, подобно генеральной уборке, вымыло из труднодоступных уголков души весь тот сор и всю грязь, что скопились и уютно слежались там. После того, как следующим вечером отец Виктор снял с моей головы епитрахиль, мне показалось, что где-то изнутри сковырнули не один десяток болячек. Они ныли и саднили аж до самого утра. До конца Литургии, до Причастия. (…)".

Так полифоничность романа, сделав круг, возвращается к основному нравственному посылу, к нравственным истокам. И это есть живая вода Христова учения. А она пребывает – и пребудет – живою водой для всего народа русского. Это ли не чудо? Это ли не счастье?

"(…) Ибо слова Спасителя: «Нет больше той любви, если кто положит свою душу за други

своя» – из пятнадцатой главы Евангелия от Иоанна, не раз слышанные раньше, теперь обрели для меня совсем иной смысл.

Теперь многое, что казалось неясным, неразрешимым, стало понятным. Это было сродни тому, когда заблудишься в лесу и не представляешь, в какую сторону тебе выбираться. Но вдруг какая-то сила поднимает тебя над верхушками деревьев в горнюю высь, и ты видишь, что совсем недалеко – деревня, и надо лишь пройти пару километров прямо по солнцу. И этой силой была Церковь. (…)".