Читать книгу Честь и Вера - Ева Грей - Страница 2

Мужчина на камнях застонал, веки дрогнули.

– Тише, – сказала Вера, не поднимая головы. – Не пытайтесь встать.

Он попробовал всё равно. Тело дёрнулось, лицо перекосилось от боли, но Вера крепче прижала его плечо к земле.

– Я сказала – не двигаться, – повторила она уже совсем тем тоном, каким одёргивают упрямых детей и пьяных.

Он замер. Где-то над ними шумел рынок, люди переговаривались, но сейчас всё это будто отдалилось. Был только этот человек, камни под ним и чужой мир вокруг.

Она проверила дыхание ещё раз, провела рукой вдоль шеи, осторожно подлаживая свёрнутый плащ под голову. Нога всё так же лежала под странным углом – неприятный, неправильный.

Перелом. Почти наверняка.

– Ну? – спросил сзади один из стражников. – Долго ещё?

– Пока жив, – коротко ответила Вера. – Это уже неплохо.

– Дерзкая, – заметил кто-то.

– Живая, – отозвалась она. – А это сейчас важнее.

Она чувствовала на себе взгляды. Люди привыкли к крови и дракам, но не привыкли к тому, что какая-то девка без платка командует стражей.

– Лекаря позвать? – спросил Каэль, который всё это время стоял чуть поодаль.

– Если у вас есть кто-то, кто умеет лучше меня – зовите, – сказала Вера. – Я только придержу до его прихода. Перелом, возможно, с вывихом. Дёрнете сейчас – потом пожалеете.

Она специально добавила знакомые «умные» слова. Не для эффекта, а чтобы он понял: она хоть что-то знает, а не просто играет.

Каэль коротко кивнул одному из стражников:

– Беги к городскому лекарю. Скажи: срочно, падение, возможно, перелом. От дома Норвинов.

Стражник рванул с места, и толпа чуть расступилась перед ним. Имя «Норвины» прокатилось глухим шёпотом.

Вера продолжала держать раненого за плечо, чувствуя под ладонью слабое напряжение.

– Вам нужно дышать ровнее, – сказала она уже тише, склонившись к его уху. – Вдох… выдох. Не кричать, не дёргаться. Иначе будет больнее.

Её голос неожиданно для самой себя стал таким же, каким она когда-то говорила с испуганными детьми в автобусе, когда та же маршрутка резко тормозила. Спокойный, почти ленивый.

– Кто… ты… – прохрипел мужчина, разлепляя губы.

– Никто, – ответила Вера честно. – Просто Вера.

Он попытался посмотреть на неё, но глаза тут же закатились. Она слегка похлопала его по щеке.

– Нет, не засыпаем. Дышим.

– Удивительно, – произнёс над её головой голос Каэля. – Ты говоришь с ним, как с лошадью.

– Лошади тоже живые, – не отрываясь, ответила она. – И с ними тоже нужно спокойно.

Он тихо хмыкнул. Но в этом звуке было скорее любопытство, чем насмешка.

Минуты тянулись вязко. Вере казалось, что её колени сейчас превратятся в камень. Где-то там, на периферии сознания, продолжал жить страх: а что будет потом?

Сбоку шептались торговки:

– Говорят, чужая.

– Видела её раньше?

– Нет. Но глаза… странные.

Чужая. Слово, которое уже успело прилипнуть к ней крепче, чем грязь к ботинкам.

Наконец сквозь шум рынка прорезался новый звук: быстрые, уверенные шаги, звон металлических баночек. Толпа расступилась, и к лежащему мужчине пробрался сухонький старик в сером сюртуке, с кожаной сумкой через плечо.

– Где пострадавший? – спросил он, хотя и так уже видел.

– Здесь, лекарь, – отозвался один из стражников. – Падение. Эта девка… говорит, нельзя трогать.

Лекарь окинул Веру взглядом. Не презрительным и не уважительным – рабочим, оценивающим.

– Отойди, – сказал он.

– Если вы будете его переворачивать… – начала Вера.

– Я сказал – отойди, – повторил он, уже жёстче.

Она колебалась всего секунду, потом убрала руки. Отступила буквально на шаг, но из поля зрения не ушла.

Лекарь нащупал пульс, осмотрел голову, провёл пальцами вдоль позвоночника, затем принялся осторожно ощупывать ногу.

– Хм, – выдохнул он. – Шанс есть. То, что его не дёргали, – к лучшему.

Он бросил короткий взгляд на Веру.

– Это ты велела не трогать?

– Да, – ответила она.

– Везёт тебе, девка, – сказал старик. – Обычно у нас наоборот: сначала таскают, потом думают.

Каэль чуть заметно улыбнулся.

– Значит? – спросил он.

– Перелом, – сказал лекарь. – Но без открытой раны. Нужно шину, повозку и покой. Если бог будет благосклонен – будет ходить. Хромать, может, немного. Но ходить.

Вера почувствовала, как внутри наконец отпускает тугой узел.

Не зря. Значит, не зря.

Стражники задвигались, кто-то уже бежал за повозкой. Толпа постепенно расслаблялась: смертельной драмы не будет, значит, можно возвращаться к хлебу и рыбе.

Каэль повернулся к Вере.

– Ты откуда знаешь всё это? – спросил он уже спокойнее, но пристально.

Вера посмотрела на него. Вблизи он казался старше, чем издалека: лет двадцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы, аккуратно перевязанные лентой, серо-зелёные глаза, в которых читалась привычка прикидывать выгоду от каждого слова.

Назвать скорую? Ютуб? Интернет? – мысленно усмехнулась она. – Отличный способ угодить не в Пасть, а прямиком в сумасшедший дом.

– Я помогала одной старухе в… – она чуть запнулась, – в нашей слободе. Людей лечила. Смотрела.

– Слободе? – уточнил он. – В какой?

– Далеко отсюда, – уклончиво ответила Вера. – Очень. Я сюда… недавно.

Каэль не отводил взгляда. Выехал, видно, не первый день в людях – отличал, где прямой ответ, а где попытка уйти.

– Чужая, значит, – сказал он. – Без рода, без дома. Без отметки.

– Да, – бесцветно ответила Вера. Сказать «к сожалению» язык не повернулся. Сейчас «чужая» по крайней мере звучало как что-то определённое. До этого она вообще не знала, кто она здесь.

Стражник с кнутом вмешался:

– Господин, её всё равно нужно оформить. Чужие без дела на рынке не стоят. Для Пасти девка как раз сгодится.

Вера почувствовала, как холод поднимается от пяток вверх. Только что она почти забыла про вопрос «что дальше», а он снова встал перед ней, как стена.

Каэль задумчиво провёл пальцем по перстню.

– Девка, – сказал он Вере. – Ты знаешь, что такое Пасть?

– Примерно, – ответила она. – И не хочу туда.

– Мало ли кто чего хочет, – хмыкнул стражник. – Закон…

– Закон, – перебил Каэль, – гласит, что чужие должны быть под присмотром. В Пасти, у хозяина или в доме, который за них ручается. Разве не так?

Стражник поморщился, но кивнул:

– Так.

Каэль повернулся к Вере:

– Ты можешь работать?

– Да, – сказала она, стараясь не хвататься за этот тонкий луч надежды слишком явно. – Быстро учусь. Могу убирать, носить, считать. И молчать.

– Последнее особенно ценно, – сухо заметил он. – Ладно. Сегодня я в хорошем настроении.

Он чуть повернулся к стражникам:

– Девка Вера – под ответственностью дома Норвинов. Запиши.

Страж с ключами, недовольно поджав губы, всё же достал свиток и углём сделал пометку.

– Если она наделает бед, – буркнул он, – отвечать вам.

– Если она наделает бед, – парировал Каэль, – я сам решу, кто будет отвечать.

Стражник притих.

Вера всё ещё стояла, не веря толком, что только что её жизнь чуть не исчезла в каменоломнях, а теперь неожиданно оказалась привязанной к какому-то благородному дому, о котором она узнала пять минут назад.

– Я… должна идти с вами? – осторожно спросила она.

Каэль смерил её взглядом снизу вверх, будто прикидывая, сколько от неё пользы и сколько хлопот.

– Нет, – сказал он. – Пока нет. Оставайся там, где тебя взяли. На рынке. В трактире, если найдёшь работу. Главное – если стража спросит, кому ты принадлежишь, – он чуть усмехнулся, – говори: дому Норвинов. Но злоупотреблять этим не советую.

– Я не… – начала Вера.

– Вижу, – оборвал он. – Ты не глупая. Это хуже, чем если бы была глупой.

Он ещё раз кивнул лекарю, бросил быстрый взгляд на раненого – того уже осторожно укладывали на деревянные носилки – и пошёл прочь, так же спокойно и уверенно, как появился.

Толпа постепенно рассеялась. Рынок снова загудел, закричал, запахло рыбой и хлебом. Жизнь вернулась в привычное русло, только теперь в этом русле была маленькая завихрённая воронка – Вера.

Она стояла посреди прохода, чувствуя себя человеком, которого вытащили из воды, но ещё не сказали, на какой берег его вынесли.

– Ну, – сказала за спиной знакомая женская. – Повезло тебе, чужая.

Вера обернулась. Та самая женщина в платке – загорелая, с усталыми глазами – смотрела на неё уже без прежней резкости.

– Спасибо, – выдохнула Вера. – За то, что… ну… сказала там, про чужих.

– Я просто не люблю, когда людей тащат в Пасть без толку, – фыркнула женщина. – Там и без вас народу хватает.

Она вытерла руки о передник и смерила Веру ещё одним профессиональным взглядом.

– Есть хочешь?

Вера вдруг отчётливо почувствовала, как пусто у неё внутри. Живот сжался так, будто там был не воздух, а пустой мешок.

– Да, – призналась она.

– Тогда слушай внимательно, – сказала женщина. – Меня зовут Берта. Трактир у меня – в конце этого ряда, за мельничным колесом. Табличку увидишь: кривой гвоздь, кривые буквы. «У Старой Мельницы». Если хочешь не идти в Пасть – придёшь. Руки у тебя есть, голова вроде тоже. Работы у меня много. Жильё – так себе, но крыша есть.

Вера моргнула.

– Вы… правда возьмёте меня? Без… отметки?

– Отметка у тебя теперь есть, – хмыкнула Берта. – Дом Норвинов – это тебе не лапти плести. Пока за тебя такой ручается – ко мне не полезут. А там посмотрим.

– Почему вы мне помогаете? – спросила Вера прежде, чем успела прикусить язык.

Берта пожала плечами:

– Потому что ты не пищала, не ревела и не пыталась упасть в обморок, когда на тебя страж рявкнул. И потому что не убежала, когда увидела кровь. Такую девку грех на каменоломни отдавать. Годишься в посудомойки.

«Годишься в посудомойки» прозвучало неожиданно… как комплимент. Приземлённый, грубый, но очень нужный сейчас.

– Я приду, – сказала Вера.

– Посмотрим, – отмахнулась Берта и уже развернулась к своим делам. – Долго не думай. Жизнь она такая: пока думаешь – другой уже твою миску доел.

-–

Трактир «У Старой Мельницы» действительно найти было несложно. Достаточно было просто идти туда, куда стекалась часть людского потока: вдоль рядов, мимо лавки с тухлой селёдкой, под навесом с дырявой тканью, за которым шумело колесо старой, будто давно высохшей мельницы.

Здание трактира прилепилось к этому колесу, как ракушка к камню. Низкий, широкоплечий дом с осевшей крышей, из трубы которого тянулся дым. Над дверью висела табличка с неровными, явно выжженными буквами: «У Старой Мельницы».

Отсюда пахло жареным, кисло-сладким, пряным – и чем-то ещё: смесью человеческих голосов, пролитого пива и старого дерева.

Если уж застревать в этом мире, то лучше тут, чем в Пасти, – мрачно подумала Вера и толкнула дверь.

Внутри было темнее, чем на улице. Глаза поначалу не сразу привыкли, всё сливалось в один бурый полумрак. Потом постепенно вырисовались столы, лавки, стойка, люди. Гул голосов заполнял помещение, как тёплая вода – бочку.

За стойкой, как и обещала, стояла Берта. Без платка, с закатанными рукавами, с такой осанкой, что сразу понималось: здесь она главные и страж, и суд, и приговор.

Увидев Веру, она чуть приподняла бровь.

– Пришла, значит, – сказала она. – Быстро соображаешь. Это хорошо.

– Вы сказали… – начала Вера.

– Я много что говорю, – отмахнулась Берта. – Ладно, давай смотреть. Руки покажи.

Вера послушно протянула ладони. Берта внимательно осмотрела.

– Не из барских, – констатировала она. – Но и не совсем чернорабочие. Учиться будешь. Возраст?

– Девятнадцать, – сказала Вера.

– На вид меньше, – буркнула Берта. – Это даже к лучшему. Молодая – крепче будешь. Имя помню – Вера. Фамилии у нас нет, так что не нужна. Откуда – мне всё равно. Главное – работать будешь, язык за зубами держать будешь, мужиков по голове кружками бить без моего разрешения не будешь.

– Постараюсь, – осторожно ответила Вера.

– Постарайся так, чтобы получилось, – хмыкнула Берта. – Ладно, условия: работаешь с рассвета до того, как последний пьяный вывалится за порог. Кормёжка – из общей кастрюли, без капризов. Спать будешь в чулане за кухней. Деньги… если всё пойдёт хорошо, через месяц начну что-то откладывать. Но сначала ты мне должна – за кров и за то, что от Пасти тебя прикрыла. Согласна?

Согласна… будто есть выбор.

– Да, – сказала Вера. – Согласна.

– Тогда переодевайся, – кивнула Берта на крючок у стены, где висела пара застиранных передников и простые серые платья. – Это оставишь себе, мало ли – сгодится ещё, – она кивнула на её сарафан. – Но в зале все мои должны быть… ну, почти одинаковые.

Вера взяла платье, чуть поморщилась от запаха старого мыла и дыма, но промолчала.

– Туда, – Берта указала на узкую дверь сбоку. – Там умывальник. Воду сама нагреешь, если хочешь не быть как из канавы. Поняла?

– Поняла, – кивнула Вера.

Чулан за кухней оказался крошечной комнаткой с кривой узкой лавкой вместо кровати, крючком на стене и тазом на табурете. Но у этой комнаты были стены и дверь, которая закрывалась – пусть и без замка.

Она поставила таз, наполнила его из бочки холодной водой. Некоторое время просто смотрела, как отражается в воде её лицо.

Оно было её – то самое, к которому она привыкла. Может, чуть бледнее, чуть грязнее. Но глаза… глаза, казалось, изменились. В них появилось что-то новое – тонкая, жёсткая складка, которой раньше не было.

Чужая, – вспомнила она.

Она умылась, сменяла одежду, заплела волосы в более аккуратную косу. Глядя на себя в чужом, мутноватом зеркальце, Вера вдруг тихо сказала:

– Ладно, Вера. Добро пожаловать в новую жизнь. Без Wi-Fi зато с Пастью.

В зеркале отражение усмехнулось в ответ.

-–

Работа нашлась сразу.

Берта в толковании «много работы» не преувеличивала. Посуды было столько, что Вере казалось, будто весь город ходит пить именно сюда. Миски, кружки, ложки, какие-то странные глиняные плошки… Всё это нужно было постоянно таскать, мыть, ставить в нужные места.

Сначала она путалась, забывала, куда что складывать. Берта пару раз прикрикнула, один раз отобрала у неё миску, чтобы показать, как её правильно держать, чтобы не выскользнула. Но бить не била, только цокала языком.

– Не бойся, посуда не кусается, – сказала она. – А вот люди – да. Так что на людей смотри внимательнее, чем на тарелки.

Вера и смотрела.

Через пару часов она уже знала, кто из завсегдатаев любит сидеть у стены спиной к углу, кто пьёт тихо и уходит, не оглядываясь, а кто громко смеётся и всё время хлопает по столу. Кто бросает на Берту косые взгляды, а кто относится к ней как к последней инстанции.

И ещё – она ловила на себе взгляды. Не все, но некоторые. Люди замечали её. Кто-то с интересом, кто-то с подозрением.

– Новенькая? – спросил бородатый мужик с мясистыми руками, когда она в очередной раз протискивалась мимо его стола.

– Да, – ответила Вера.

– Чья будешь?

– Теперь… трактира, – пожала она плечами. – У Берты.

– Везучая, – хмыкнул он. – У Берты не пропадёшь. Если сама не дура.

Она ушла дальше, чувствуя, как слова «не пропадёшь» оставляют в груди маленькое тёплое пятно.

В какой-то момент Берта, проходя мимо, коротко буркнула:

– Неплохо. Для первого дня.

Это был почти официальный знак уважения.

К вечеру Вера уже почти не чувствовала рук. Спина ныла, ноги гудели. Но в глазах у неё появилось то же самое упрямое, собранное выражение, что и утром, когда она держала чужую жизнь на рынке.

В какой-то момент дверь трактира открылась, и внутрь вошли двое мужчин в серых, неприметных плащах. Не стража, не крестьяне, не торговцы.

Они сели в стороне, заказали по кружке тёмного пива и некоторое время просто молча смотрели на зал.

– Кто это? – шепнула Вера, наклоняясь к Берте, которая как раз наливала похлёбку.

– Не твоя забота, – коротко ответила та. Но по тому, как она чуть напрягла плечи, Вера поняла: забота может и не её, но людей она этих не любит.

Когда Вера в очередной раз проходила мимо, ей удалось услышать обрывок их разговора.

– Говорю тебе, чужих становится больше, – сказал один, постарше. – Список уже на две страницы.

– А эта? – второй едва заметно кивнул в её сторону. – Она в списке?

– Нет, – отозвался первый. – Появилась с пустого места. Но за неё уже кто-то ручается. Дом Норвинов. Не полезем.

– Пока, – заметил второй.

Вера не дрогнула ни лицом, ни шагом. Мгновение – и она уже стояла у другого стола, вытирая невидимое пятно.

Значит, есть «список», – отметила она. – И я в него не вхожу. Пока. Но кто-то вообще отслеживает таких, как я.

От этой мысли стало холодно.

Однако одновременно где-то под этим холодом зародилась другая: маленькая, жадная искра.

Если за меня ручается дом Норвинов, значит, я могу быть не просто «никем». Вопрос только – как этим воспользоваться.

Она вернулась на кухню, поставила очередную гору мисок в воду и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Той самой, новой, чуть хитрой улыбкой, которую сегодня увидело зеркало.

Берта, проходя мимо, заметила это.

– Чего ухмыляешься? – спросила она.

– Просто думаю, – ответила Вера.

– Опасное занятие, – фыркнула Берта. – От него потом люди наверху появляются. А оттуда и падают больно.

– Я постараюсь не падать, – тихо сказала Вера.

– Ну-ну, – вздохнула трактирщица и, уже отходя, добавила: – Только ты, чужая, сперва наверх доберись.

Доберусь, – подумала Вера. – По-своему.

И впервые за этот странный, бесконечно долгий день она почувствовала не только страх и усталость, но и слабое, упорное ощущение: это – не конец. Это начало.

Очень неправильное, очень чужое.

Но своё.