Читать книгу Честь и Вера - Ева Грей - Страница 5

В тот день дождя не было, но город всё равно казался мокрым.

Камни под ногами блестели, словно их только что вымыли; воздух был плотным, насыщенным запахами: жареное, сырое, кислое, пряное – всё вперемешку. Шум рынка уже давно перестал пугать Веру, но полностью привычным так и не стал. Он был как фон: громкий, навязчивый, но полезный. На этом фоне любая неправильная нота звучала особенно ясно.

– Итак, слушай внимательно, – сказала Берта, затягивая ремень на своей сумке. – Ты дойдёшь до Торгового квартала, найдёшь дом с вывеской «Три ключа и колосья», отдашь вот это госпоже Мелии.

Она приложила к словам тяжёлый сырой конверт и аккуратно вложенный в него свёрток.

– Не перепутай, кому и что. Письмо – в руки. Свёрток – тоже. Ничего не вскрывать, не нюхать, не трясти. Поняла?

– Поняла, – кивнула Вера, беря конверт. Он был плотный, чуть влажный по краям.

– Это долг, – сказала Берта. – Старый и неприятный. Если она начнёт говорить гадости – стой и молчи. Ты – просто ноги. И рот лишний не открывай. Ни для того, чтобы её успокоить, ни для того, чтобы ей ответить. Это наша давняя история. Тебя в неё не впутываю. Ты только… – она прищурилась, – смотри по сторонам.

– Я всегда смотрю, – тихо ответила Вера.

– Вот и хорошо, – кивнула Берта. – И ещё. Если кто-то спросит, откуда ты – говори честно. Если кто-то спросит, куда идёшь, – говори туманно. Если кто-то предложит проводить – отказывайся. Особенно если это мужчина с улыбкой и без имени.

– А если мужчина с именем и без улыбки? – уточнила Вера.

– Тогда думай сама, – вздохнула Берта. – Ты у нас вроде умная.

Она поправила платок, словно собиралась на войну, а не отправляла просто девку с письмом.

– И да, – добавила она, уже отворачиваясь. – В Торговом квартале не смотри в глаза тем, кто явно богаче тебя. Они это не любят.

Она замялась и добавила: – Но если уж посмотришь – не опускай взгляд первой.

Вера усмехнулась.

– Поняла, – сказала она. – Не кусаться, но зубы иметь.

– Вот, – фыркнула Берта. – Иди уже.

-–

Дорога в Торговый квартал начиналась там же, где заканчивался рынок.

Как будто город нарисовали на карте, а потом провели линию: вот здесь – шум, грязь и крики, а вот тут – порядок, каменные фасады и вывески ровными буквами.

До этой линии Вера добиралась уже по привычке: мимо рядов с рыбой, мимо места, где вчера спорила Аграфена, мимо лавки, где старик всё ещё оставлял недопитое пиво. Она отметила его краем глаза и пошла дальше.

Чем ближе была к линии, тем сильнее менялся воздух. Шум не исчезал, но становился… организованнее. Меньше криков «горячий хлеб» и «свежее мясо», больше деловых голосов:

– Даю по три монеты за мешок, не больше.

– Договор есть договор.

– Записывайте, я не запомню.

И где-то в этом хоре уже слышались знакомые слова: «гильдия», «совет», «налог».

Граница между кварталами была формальной – никакой стены, никаких ворот. Но люди переходили её так, будто перешагивали порог чужого дома.

Дома стали выше, окна – ровнее, двери – крепче. Вывески – аккуратными, вылизанными. Здесь почти никто не сидел на земле. И уж точно никто не орал на весь переулок, сколько стоит его капуста.

Вот он, средний мир, подумала Вера. Не грязь, но и не золото. Камень между низом и верхом.

Она шла, стараясь не сутулиться и не озираясь слишком явственно. С одной стороны, всё было интересно: аккуратные лавки с тканями, вдоль которых тянулись рулоны цвета спелой сливы и мха; булочные с окнами, за которыми выпечка лежала в ровных рядах, будто на показ. С другой – она чувствовала на себе взгляды.

Взгляды были разные. Кто-то смотрел мимо, как через стекло. Кто-то – с любопытством: ещё одна девка из нижнего, с письмом, с поручением. Но были и такие, в которых читалось: «что она тут делает?»

Пусть думают, что я выполняю поручение, – подумала Вера. – Так и есть. Просто поручения бывают разные.

Дом с вывеской «Три ключа и колосья» нашёлся не сразу. На одной улице было «Два меча», на другой – «Колосья и весы». Наконец она увидела искомое: резная табличка, на которой три ключа переплетались с пучком зёрен.

Дом был широким, с каменными ступенями и тяжёлой дверью. Дверь была приоткрыта.

Дальше уже не мой мир, мелькнуло в голове. Но мои ноги уже здесь.

Она поднялась по ступеням и постучала – просто для порядка.

– Заходите, – раздался изнутри женский голос. Резкий, чёткий, без лишней теплоты.

Вера вошла.

Внутри пахло мукой, сушёными травами и чем-то металлическим – как будто где-то в глубине стояла большая железная печь. Комната была просторной, с двумя окном. У одного – длинный стол, у второго – узкая лавка. На стенах – связки трав и аккуратно развешанные связки ключей, настоящих и декоративных.

За столом сидела женщина.

Ей могло быть сорок, а могло и все пятьдесят – из тех, кто быстро стареет от дел, а не от возраста. Лицо острое, как нож, глаза тёмные, в которых сразу читалось: ничего лишнего, только нужное. Волосы убраны в тугой пучок, руки – сухие, сильные.

– Ты от кого? – спросила она, даже не встав.

– От Бертe, из трактира «У Старой Мельницы», – правильно поставила ударения Вера. – Меня зовут Вера. Она просила передать.

Она положила конверт и свёрток на край стола.

Женщина отложила перо, вытерла пальцы о тряпку так, будто стирала с них не чернила, а чью-то вину, и только потом взяла конверт.

– Берта не любит ходить сама, – сказала она, вскрывая письмо. – Боится, что её лавка рухнет без неё.

– Берта сказала, что это её старый долг, – тихо ответила Вера. – И что я – просто ноги.

Женщина на секунду подняла взгляд, оценивая её.

– Хоть честная, – произнесла она. – Уже плюс.

Она быстро пробежалась глазами по письму. Чтение заняло не больше минуты, но за это время лицо её успело дважды измениться: сначала напряглось, потом… расслабилось? Нет. Скорее, стало бессильнее и усталей.

– Вот, значит, как, – пробормотала она. – Старая дура всё-таки решилась.

Она положила письмо рядом, развернула свёрток. Там были деньги. Не много, но и не мало. Монеты позвякали так, будто сами не верили, что перекочевали сюда.

– Скажи своей Бертe, – сказала женщина, не трогая монет, – что я её долг помню. Давно помню. И что эти гроши – не то, чем можно его закрыть. Но… – она чуть вздохнула, – иногда важна не сумма, а сам факт, что кто-то всё же решил платить.

– Передам, – кивнула Вера.

– И ещё, – добавила женщина. – Скажи ей, что чужих она зря к себе забирает. Много бед было от чужих. И ещё будет.

– Чужие бывают разные, – тихо сказала Вера. – Некоторые просто хотят жить.

– Жить хотят все, – резко ответила та. – Вопрос в том, что они готовы сделать ради этого.

Она прищурилась. – А ты сама какая?

Вера на секунду задумалась.

Чужая. Лишняя. Но уже не совсем нулевая.

– Та, которая не хочет, чтобы из-за неё страдали те, кто её кормит, – сказала она. – И та, которая не собирается возвращаться в Пасть, даже если о ней только слышала.

Женщина слегка качнула головой, будто признала этот ответ приемлемым.

– Запомню, – сказала она. – Меня зовут Мелия. Когда-нибудь спросишь свою Бертy – кто я для неё. Если она захочет – расскажет. Если нет – значит, пока рано.

Она перевела взгляд на монеты.

– Возьми две, – неожиданно сказала она. – За дорогу. Берта бы не дала – скажет, что ты и так на неё работаешь. Но я – не Берта.

Вера опешила.

– Я не могу… – начала она.

– Можешь, – отрезала Мелия. – И возьмёшь. Иначе я решу, что ты глупая. А глупым я не доверяю.

Интересный выбор: или деньги, или уважение, подумала Вера.

Она аккуратно взяла две монеты – небольшие, но тяжёлые.

– Спасибо, – сказала она. – Я передам Бертe всё, как вы сказали.

– Передай, – кивнула Мелия. – И запомни. В этом городе всё стоит. Время, слова, долги, слухи, работа чужих рук. Если кто-то тебе что-то даёт – не из милости. А потому что от тебя тоже что-то хотят. Всегда.

– А вы что от меня хотите? – спросила Вера.

Мелия посмотрела на неё долго, пристально.

– Увидим, – произнесла она. – Может быть – только то, чтобы ты выжила достаточно долго, чтобы не сделать глупостей.

Она чуть усмехнулась. – А может – однажды ты принесёшь мне что-то ценнее денег. Правда о людях, к которым у меня уже нет ключей.

Она тоже из тех, кто любит информацию, поняла Вера. Только её ключи – не только железные.

Она поклонилась – чуть, без раболепия – и вышла.

-–

Обратная дорога показалась иной.

Теперь, проходя по улицам Торгового квартала, Вера уже не просто смотрела. Она примеряла на людей слова Мелии: «всё стоит».

Вот мужчина поправляет вывеску – значит, для него важен вид, а значит, он или боится потерять покупателей, или хочет привлечь новых.

Вот женщина торгуется с возницей у ворот склада – значит, она отвечает за деньги.

Вот мальчишка с кожаной сумкой, похожий на Лана, несётся куда-то, прижимая к груди свёртки – значит, он несёт чужие договоры. И его шаги – тоже цена.

Она остановилась у перекрёстка, чтобы дать проехать телеге с бочками. В этот момент кто-то рядом негромко произнёс:

– Для чужой ты слишком внимательно всё разглядываешь.

Вера обернулась.

Возле стены стоял мужчина в сером. Не страж, не торговец, не писец. Обычная, почти неприметная одежда, простая пряжка на поясе, руки в рукавах. Если бы он молчал, его можно было бы не заметить. Но говорил он так, будто уже давно здесь стоял и ждал именно её.

– А вы слишком внимательно разглядываете чужих, – ответила Вера. – Для человека, который хочет остаться неприметным.

Он слегка улыбнулся – уголком губ.

– Может быть, я тоже… издалека, – сказал он. – Только давно.

Она оценила его быстро. Лет тридцать пять–сорок, или чуть больше. Лицо обычное, не запоминающееся. Но глаза… глаза были теми самыми, «опасными»: не потому, что в них было зло, а потому что в них было слишком много наблюдений.

Ещё один, кто смотрит, подумала Вера. Город ими усыпан, как небом звёздами. Просто не все горят одинаково ярко.

– Вас что-то интересует? – спросила она.

– Меня многое интересует, – ответил он. – Но сегодня, пожалуй, достаточно того, что я убедился: слухи о чужой, которая работает у Берты и за которую поручился дом Норвинов, не врут.

Слухи ходят быстрее, чем люди, отметила Вера.

– Значит, вы любите проверять слухи, – сказала она. – Не просто слушать.

– В этом моя работа, – чуть наклонил он голову. – И то, что приносит мне хлеб.

Он скользнул взглядом к её руке. – Вижу, кто-то уже оплатил и твои ноги.

Рука Веры сама сжалась вокруг монет в кармане. Не от жадности – от внезапного ощущения, что её внутренний баланс кто-то заглянул без приглашения.

– Кто вы? – спросила она.

– Сегодня – никто, – ответил он. – Просто человек, который даёт совет: не спеши. Твой путь вверх, если ты его задумала, не будет быстрым. И не будет прямым. Здесь за прямые дороги платят слишком дорого.

– А за кривые? – уточнила Вера.

– За кривые платят хитростью, – сказал он. – Но даже хитрость иногда заканчивается.

Он чуть выпрямился. – И ещё один совет. Если дом Норвинов протянул тебе нитку наверх – держись за неё. Но только одним пальцем. Остальные оставь свободными. Вдруг понадобится взяться за другую.

– Вы говорите, как человек, который уже падал, – тихо произнесла Вера.

Его улыбка на мгновение исчезла.

– Я говорю, как человек, который видел, как падают другие, – ответил он. – И иногда – слишком близко.

Он оттолкнулся от стены.

– Увидимся, чужая, – сказал он. – В таких местах, как твой трактир, всё равно рано или поздно сходятся все дорожки.

И, не дожидаясь её ответа, нырнул в переулок – так, будто его туда втянул сам город.

Вера ещё мгновение смотрела ему вслед. Потом повернулась и пошла дальше.

Сколько же нитей тянется сейчас к одному маленькому трактиру? подумала она. Дом Норвинов. Торговый Совет. Гильдия писцов. Долги Берты. Люди, которые любят слухи. Люди, которые любят тишину.

И она – чужая, с двумя монетами в кармане и чужой жизнью за плечами.

-–

Когда она вернулась, Берта стояла у стойки, как обычно, но в лице её было что-то настороженное – как у человека, который ждёт удара.

– Ну? – спросила она, едва Вера переступила порог. – Дошла?

– Дошла, – кивнула Вера. – Передала. Госпожа Мелия сказала…

Она пересказала всё: и слова про долг, и про то, что важен сам факт, а не сумма. И про чужих. И про «спроси свою Бертy, кто я для неё».

Берта слушала молча. На словах про «старый долг» губы её сжались. На словах про монеты она вдруг нахмурилась.

– Стой, – сказала она. – Какие ещё монеты?

Вера протянула две монеты.

– Она сказала, что это за дорогу, – честно ответила. – И что если я не возьму, она решит, что я глупая. А глупым она не доверяет.

Берта взяла монеты, сжала их в кулаке. Вера на мгновение подумала, что сейчас они просто исчезнут в этом кулаке навсегда. Но трактирщица вдруг раскрыла ладонь и положила монеты обратно в Верину.

– Забирай, – сказала она. – Это твоё.

– Но это же… часть долга, наверное, – осторожно возразила Вера.

– Это часть нашей с ней истории, – поправила Берта. – И если она решила дать тебе кусок – значит, увидела в тебе что-то своё. Я не буду лезть туда.

Она вытерла руки о передник. – И не спрашивай пока, что между нами. Рано. Для тебя ещё рано.

– Я и не собиралась, – сказала Вера. – Она сама сказала, что вы расскажете, когда захотите.

Берта фыркнула.

– Конечно, она так сказала, – пробормотала она. – Всё как всегда, эта ведьма.

Но в голосе её не было настоящей злости. Скорее – усталое, старое поражение, которое давно перестало болеть, но осталось шрамом.

– Ладно, – отмахнулась Берта. – Деньги не швыряй. Спрячь. Может, скоро пригодятся.

Она пристально посмотрела на Веру. – Ну и? Как тебе Торговый?

– Плотный, – ответила Вера. – Люди там ходят, как слова в договоре. Ровно и быстро. Но некоторые… – она вспомнила мужчину в сером и Мелию, – некоторые – как приписки мелким шрифтом.

Берта хмыкнула:

– И с приписок, чужая, иногда всё и начинается.

-–

Поздним вечером, когда трактир уже догорал, как костёр, из которого вылетели почти все искры, Вера сидела в чулане на лавке и крутила в пальцах одну из монет.

Круглая, тяжёлая, с выбитым рисунком на одной стороне и почти стёртым на другой. Одной ногой в чужом долге, другой – в её собственном будущем.

Она положила монету рядом с собой, так, чтобы её было видно даже в полутьме.

Мелия сказала: всё стоит. Каэль сказал: информация ценна. Лан сказал: мы можем обмениваться глазами. Мужчина в сером сказал: держись за нитку одним пальцем.

Она вдруг увидела в этом узор.

Если я хочу наверх – мне нужно не просто цепляться. Мне нужно, чтобы за меня цеплялись тоже. Чтобы однажды, когда кто-то произнесёт «чужая Вера», это было не ругательство, а обозначение должности.

Она легла, поджав ноги, повернулась к стене. Чулан был тесным, но сейчас он казался ей не клеткой, а… началом лестницы. Ещё очень низкой. Но уже её.

Перед тем, как уснуть, она подумала:

Я не знаю, что будет завтра. Но знаю точно: я перестала просто выживать. Я начинаю считать.

И монета рядом на лавке тихо блеснула в темноте – как первая, пока ещё маленькая, но настоящая ставка в игре, которую она только начинала.