Читать книгу Загадки времени пространства - Евгений Павлов-Сибиряк - Страница 4

Верить в это было невозможно. А не верить – предательством по отношению к собственным глазам, коже, нервам. Иногда ткань мироздания снашивается, истончается в конкретной точке, и сквозь прореху можно на миг увидеть подкладку бытия. Не призрак, не сон – а иную изнанку, живую и дышащую.

Этот удивительный случай произошел со мной десять лет назад, когда по воле случая оказалась в старой деревушке, расположенной в довольно живописной местности. Место это было таким тихим, что звенело в ушах. Тишина здесь была не отсутствием звука, а самостоятельной, плотной субстанцией. Тут посреди лесов и полей крепко спят усталые пологие холмы, между ними несёт свои чистые воды тихая речка. Плавные изгибы её невысокого берега поросли старыми ракитами и зарослями камыша. Воздух, сладкий от луговых трав и речной сырости, казался густым, как сироп.

Когда-то давно люди облюбовали эти красивые места, поставили на холмах поселение, жили-поживали, добра наживали. И даже представить себе не могли, что когда-то здесь все придет в унылое запустение. Но их жизнь, их споры, их праздники и будни вросли в эту землю.

В этой деревушке у моей хорошей подруги есть «родовое имение» – маленький домик, в котором она в далеком и счастливом детстве проводила летние каникулы. Домик был похож на добрую, сгорбленную старушку: низкий, с покосившимися, но ещё крепким срубом, с окошками, в которых отражалось небо. Войдя внутрь, ты попадал не просто в помещение, а в капсулу ушедшего времени. Воздух пах не пылью, а историей: запахом отдраенных когда-то полов, сушёной мятою, застоявшимся теплом русской печи и лёгкой горчинкой прошлого, которое не вернётся. Пол под ногами тихо вздыхал и скрипел точно по нотам, вспоминая шаги ушедших нескольких поколений. Там родились и выросли её бабушка, тетки и мама. Там всё – «целый сонм воспоминаний и дум», как поет А. Розенбаум. Для подруги этот дом был живым альбомом, наполненным запахами печенья, звуками бабушкиных сказок и теплом старой печки. Для меня же он был просто точкой на карте угасания.

В прежние времена в деревне было многолюдно и шумно, а нынче стало – тихо и грустно. Целые улицы домов стоят, уныло глядя на белый свет, своими пустыми оконными проемами. Эти тёмные провалы окон казались слепыми глазницами, в которых застыло недоумение: куда все подевались? Изредка попадаются грустные домики с заколоченными ставнями. Кажется, они тревожно спят, в ожидании лучших времен. Но, вряд ли смогут дождаться пробуждения в светлом будущем. Их сон похож на летаргический – без сновидений, без надежды на пробуждение. Этой деревне, как и многим другим, уготована печальная судьба – бесследно кануть в лету. К большому сожалению, такая печальная картина сейчас в глубинке почти по всей матушке-России. Это не красивая меланхолией. Это тихая агония места, которое медленно, день за днём, возвращается обратно природе, стирая следы человека.

Постоянных жителей в деревне уже почти не осталось. Зимой лишь из нескольких печных труб тянутся ввысь струйки дыма. Тонкие, сиротские струйки. Летом бывает чуть повеселее, когда из города приезжают дачники, наследники жителей погибающей деревни. Но их веселье временное, привозное, как консервы в их сумках. Оно не оживляет деревню, а лишь подчёркивает её нынешнюю роль – декорации для ностальгии.

И вот в ласковом июле подруга предложила мне съездить с ней за компанию в деревню, отдохнуть несколько дней в дали от городской суматохи, на лоне матушки природы. «Подышим свежим воздухом, – сказала она. – Настоящим, вкусным». Я согласилась, ожидая скучноватого, но мирного уединения среди книг и чая.

Нас привез на машине мой супруг, выгрузил вещи, продукты и уехал обратно в город. Машина умчалась, взметнув облако пыли, и когда оно осело, нас накрыла та самая, звенящая тишина. Вскоре выяснилось, что в нашей половине деревни мы с подругой остались вдвоем; да внизу, возле источника вкусной родниковой воды, несколько домов радовались жизни детским гомоном, да яркими цветами, высаженными под окнами в палисадниках. Но эти островки жизни лишь оттеняли общую пустоту.

Спустя сутки, прекрасным тёплым вечером, мы с подругой сидели на открытой веранде, о чем-то беседовали, попивая душистый чай, любовались сиреневым закатом. Небо было похоже на акварель: сиреневое, розовое, золотое. Воздух тёплый, неподвижный, напоённый запахом скошенной где-то вдали травы и дымком от уголька в мангале. Было мирно и благостно до скуки. Я сидела в плетёном кресле, и в голове, освобождённой от городского гула, мысли текли вязко и лениво. Я смотрела на тень, ползущую от колодца, и чувствовала себя не гостем, а почти что посторонним наблюдателем, случайно заглянувшим в чужой, остановившийся кадр киноплёнки. «Истина, – вспомнился вдруг афоризм, – в целом светло, да частей не видать». Вот и я не видела целого, застыв в своей частной, мелкой скуке. Я потянулась к глиняной маслёнке, палец уже коснулся прохладного края…

И вдруг… оказалась на шумной улице.

Переход был мгновенным, как щелчок выключателя. Но не электрического, а того, что находится в самой сердцевине восприятия. На долю секунды мир сплющился, вывернулся, превратившись в абстрактную вспышку цвета и гула, и тут же снова собрался – но уже по иным чертежам. Не было ни головокружения, ни потемнения. Был просто сначала один кадр, и сразу – другой. Тишину веранды разрезал, разорвал, раздавил плотный, густой клубок звуков: мычание, скрип телег, детский крики, оклики, лай, топот копыт. Звуковая волна ударила с такой физической силой, что я отшатнулась.

Что за наваждение! Стою, озираюсь, пытаюсь понять, что со мной произошло. Где я? Тело помнило удобство плетёного кресла, но ноги стояли на утоптанной, тёплой от солнца земле. В руке вместо лёгкой маслёнки – ничего, пальцы сжали пустоту. Инстинктивно я сунула руку в карман джинсов – найти телефон, якорь своей настоящей жизни. Карман был пуст, остался на столике веранды. И этот бытовой, крошечный ужас переполнил чашу: я не дома. Я – не там. А где?

Да это же та самая деревня! Только совсем другая, живая: здесь тоже вечер, но не сиреневый, а золотистый, пыльный, пропитанный запахами навоза, сена и парного молока. Возле открытых калиток стоят женщины в цветастых платьях и фартуках, встречают с пастбища стадо. «Васька, не гони, а то захромает!» – пронеслось над головой. «А у тебя, Глафира, крынка-то подойная цела?» – донёсся с другого двора окрик. Слышу, как ближайшая хозяйка кричит хриплым, пробивным голосом: «Марта, Марта! Топай сюда, оглашенная!». Её лицо, обветренное, было полно такого конкретного, простого жизненного нетерпения, которого не бывает в моём мире. И тут рядом со мной проходит флегматичная корова. Да так близко, что я отчетливо почувствовала запах и тепло проплывающего мимо черно-белого бока. Её крупное, тяжёлое тело излучало животную силу и спокойствие. Шерсть была влажной от пота, и от неё пахло травой, навозом и жизнью, настоящей, нестерильной.

Следом за стадом, ребятишки, замурзанные, босоногие и веселые, гонят домой с речки стаю гомонящих гусей. Они прошли мимо, не глядя на меня. А немного поодаль идет белобрысый парень в выгоревшей на солнце рубахе навыпуск, ведёт на поводу гнедую лошадь. Лицо у паренька вытягивается, явно от удивления. Его взгляд, ясный и прямой, уткнулся в меня. Он увидел меня. Не сквозь меня, а именно меня – чужую, нелепую, в моих городских джинсах и яркой футболке, смотанных волосах. В его глазах было чистое, немое изумление деревенского человека перед диковинкой. И не только изумление. Там промелькнула тень суеверного страха. Я была для него не призраком – призраков здесь, наверное, знали в лицо. Я была чужаком. Незнакомкой в диковинных нарядах, появившейся из ниоткуда посреди его улицы. Его рука непроизвольно дёрнула повод, и лошадь фыркнула. Ну да, мой современный наряд точно отличается от одежды жителей того времени. И я это хорошо понимаю. Я была пришельцем. Не в будущем, а в их настоящем. И это было самое жуткое ощущение.

Мною овладевает легкая паника, сердце забилось частой, мелкой дробью где-то в горле. Мысль была одна: «Назад. Мне не место здесь. Это неправильно». «Бди! – пронеслось в голове чужой, книжной мудростью. – В одну реку не войти дважды, а уж вылезти из неё и подавно». Нужно было обратно в свою «реку», и немедленно. Я оглядываюсь, замечаю проход меж домами, ту же самую щель между двумя покосившимися избами, что видела и со стороны веранды, только теперь избы эти были крепкими, с дымком из труб, с прибитыми к ставням конскими подковами «на счастье». Быстро направляюсь туда, почти бегу, спотыкаясь о колею, чувствуя, как на мою спину ложится уже не один, а несколько тяжёлых, настороженных взглядов уже других оборачивающихся жителей. Собачий лай, секунду назад беспечный, оборвался, перешёл в глухое, тревожное ворчание.

И тут же оказываюсь за столом с масленкой в руках – совершенно ошеломленная! Щелчок. Тот же самый. Грохот жизни сменился нашей тишиной, но теперь она казалась искусственной, натянутой, как плёнка. В руке снова была холодная глина маслёнки. Сиреневый закат всё так же висел над крышами. Подруга смотрела на меня, доливая чай. «Ты чего замерла?» – спросила она.

Я опустила маслёнку. Рука дрожала.

Подруга выслушала мой сбивчивый рассказ, головой покачала – но и только. Не поверила. «Солнечный удар, – решила она. – Или просто оторвалась от действительности. Слишком тихо тут, впечатлительная ты наша». В её глазах читалась не тревога, а снисходительная забота. Мир для неё был прочен и непоколебим. Но я-то это всё реально видела! Только не могу понять и объяснить, как всё это произошло. Может и наваждение, а может, что-то другое. Может, я на миг сумела расслышать не тишину, а само эхо этого места. Эхо, которое хранит не звуки, а сами образы, отлитые из когда-то прожитых здесь жизней, из тысяч таких вот обычных вечеров. И для того, чтобы его услышать, нужно всего лишь на миг выпасть из своего времени – что я, по счастливой или несчастливой случайности, и сделала.

Этот случай нельзя списать на сон или галлюцинацию. Галлюцинации расплывчаты, а тут всё было до болезненной чёткости: шершавая кора дерева у колодца, которую я машинально задела плечом, песчинки на губах от поднятой ветром пыли, жилистая рука женщины, поправляющей платок. Слишком много деталей, которые не придумаешь.

Я думаю, есть места, где время – не прямая линия, а своеобразная напластованная порода. Представь лук. Год за годом, слой за слоем. Каждый прожитый день – тончайшая плёнка, пропитанная запахами, звуками, эмоциями. Обычно мы видим только верхнюю, засохшую шелуху – настоящее. Обычные дни, полные простых забот, радостей и усталости, не исчезают бесследно. При определённом стечении обстоятельств – особой тишины, открытого, восприимчивого состояния души (возможно, той самой лёгкой скуки и отрешённости), когда внутренний «шум» современного человека стихает, – можно на мгновение «проскочить» в один из этих слоёв. Не в прошлое как таковое, а в его живой слепок, в его энергетический оттиск.

Это не был призрак. Это была сама жизнь, когда-то кипевшая здесь. И моё появление там было таким же аномальным явлением для того мира, как и его проявление – для моего. Мы друг для друга были призраками. Я была для них внезапной трещиной в обыденности, дурным сном наяву. А они для меня – жутким и прекрасным доказательством того, что мир куда теснее, чем мы думаем, и границы его зыбки. И щелчок этот, этот переход, – он работает в обе стороны. Страшно подумать, что кто-то из них, в своём ровном, прочном мире, мог в тот миг увидеть очертания нашей пустой веранды и моё полупрозрачное, искажённое ужасом лицо в сумерках.

Теперь я смотрю на любую старую деревню, на любой заброшенный дом иначе. Пустота – обманчива. За ней может бушевать целый мир, просто недоступный нашему обычному восприятию. И иногда граница этого мира истончается. Не для того, чтобы напугать, а просто напомнить: ничто не исчезает совсем. И каждый вечер, каждый рассвет, прожитый когда-то с любовью или со слезами, навсегда остаётся частью этого места, ждущей своего зрителя. Случайного, изумлённого, потрясённого зрителя из другого времени.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась читательница с ником – Ушедшая от дел.