Читать книгу Загадки времени пространства - Евгений Павлов-Сибиряк - Страница 6

Бывают в жизни ловушки, что поставлены не человеком и не зверем. Они старше нас, древнее этих степей, и ждут своего часа в самых неожиданных местах. Иногда – на знакомой до боли дороге, в двух шагах от родного порога. Попадешь в такую – и не вырвешься, пока она сама не отпустит. Или пока не сойдешь с ума, пытаясь понять правила игры, в которой нет ни логики, ни смысла, ни жалости. Об одной такой ловушке, что захлопнулась осенней ночью девяносто второго года под Давыдовкой, расположенной в Дубовском районе Волгоградской области, рассказал Александр Васильевич, житель этого села. Ему удалось выйти из ловушки другим человеком – тем, кто знает, что за тонкой плёнкой привычного мира зияет тихая, безразличная бездна.

Осень в Волгоградской области – не золотая, а выжженная, пыльная, уставшая. Степь отдала урожай и затихла, готовясь к долгой зимней спячке. В октябре днём ещё пригревает солнце, но ночи уже студёные, прозрачные, звёздные до головокружения. Именно в такую ночь Александр Васильевич и его напарник, закончив пахоту, решили не ночевать в кабинах, а гнать домой, в Давыдовку. До этого работали они с напарником, пахали дальний участок в двенадцати километрах от села. Две недели в степи, в пыли, в рёве дизелей. Усталость копилась не только в мышцах – она въедалась в кости, втиралась в кожу соляркой и чернозёмом, становилась частью существования. Но работа – она как война: есть приказ «взять высоту» – берёшь, а потом уже отходишь, когда можно. Выполнили. Напарник, недолго думая, погнал к дому на своём видавшем виды «жигулёнке», чадящем как мазутная печь. Александр Васильевич остался с «ДТ-75». С машиной у них были особые отношения. Трактор не был железом. Он был существом: упрямым, могучим, с горячим дыханием выхлопа и утробным, размеренным урчанием мотора, под которое хорошо думалось. Они понимали друг друга без слов. После двух недель каторжного труда им обоим – и человеку, и машине – хотелось одного: отдохнуть, встать в тёплый гараж, заглушить двигатель и затихнуть.

Ночь была по-осеннему холодной, звёздной и безветренной. Фары трактора выхватывали из темноты куски знакомого пейзажа: кочки, редкие кусты таволги, старые межи. Дорога – накатанная грунтовка – вилась меж полей. Александр Васильевич курил, щурился на темноту и чувствовал, как усталость начинает потихоньку отпускать, уступая место предвкушению домашнего уюта: жаркой баньки, наваристых щей, мягкой подушки. Оставался последний рубеж – широкая, но неглубокая балка прямо перед селом. Старая знакомая. На дне её всегда было сыровато, даже в засуху, а на подъёме стояла, как часовой, кривая водонапорная башня, ржавый скелет ещё довоенных времён.

Трактор, тяжело урча, сполз в балку, перевалил через давно пересохший ручей и с натугой полез наверх. Вот она, башня, показалась в свете фар – чёрный, корявый палец, указующий в звёздное небо. А за ней, в низине, уже замигали жёлтые точки уличных фонарей Давыдовки. Родные огни. До дома – пять минут ходу.

И в этот миг мир дрогнул.

Не было ни звука, ни толчка. Просто пространство перед кабиной, как плохо проявленная фотография, внезапно поплыло, потеряло чёткость и перезагрузилось. Одна реальность сменила другую без щелчка, без перехода. Вместо чёткой картины дороги, башни и огней – перед ним оказалась та же самая балка, но… с другой стороны. В свете фар мелькали те же самые кусты на краю оврага, которые он только что оставил позади. Башня исчезла. Огни села пропали. Трактор мягко катился вперёд, но Александр Васильевич с леденящей ясностью понял: он движется не к дому, а обратно, в степь, от которой только что уехал. И находится он теперь не в полукилометре от Давыдовки, а, судя по знакомым изгибам местности, километрах в двух с половиной от неё.

Разум, затуманенный усталостью, на секунду отказал. «Заснул. На ходу уснул, чёрт бы побрал эту работу», – первая, спасительная мысль. Он резко выжал сцепление, заглушил двигатель. Наступившая тишина оглушила. Слышно было только шипение остывающего металла и собственное, участившееся дыхание. Вылез из кабины. Ноги были ватными. Воздух, ещё недавно пахнущий полынью и пылью, теперь казался странно густым, тяжёлым, лишённым запахов. И холодным – не осенним, а каким-то глубинным, космическим холодом. Он достал портсигар, дрожащими руками прикурил. Табак не дал привычного успокоения – вкус был плоским, бумажным.

Пришлось заставить себя мыслить логически. Уснул, проехал мимо поворота, развернулся во сне. Бывает. Он влез обратно в кабину, с трудом развернул многотонную махину на узкой дороге и снова двинулся в сторону села.

И почти сразу увидел в свете фар свои собственные, ещё свежие следы. Глубокие, чёткие отпечатки гусениц. Ледяная игла прошла от копчика до затылка. Значит, не спал. Он действительно уже проезжал здесь. И уехал отсюда… чтобы каким-то немыслимым образом вернуться сюда же, но будто с чёрного хода.

Сжав челюсти, он доехал до того места, где следы, по идее, должны были привести его обратно к башне и селу. Остановился, взял мощный фонарь-«летуна», вышел. Следы вели по дороге, были ясны и недвусмысленны… и обрывались. Резко. Чётко. Будто трактор здесь не развернулся, а… телепортировался. Грунт после последнего отпечатка был нетронутым, гладким. Ни намека на разворот, на пробуксовку, на что бы то ни было.

«Не может быть… Может, задним ходом? Отъехал задним ходом и не заметил?» – мысль была отчаянной и глупой. Он сел за рычаги, тщательно, как на параде, повёл машину вперёд. Всматривался в каждый метр. Вот снова приближается знакомая балка, вот должен показаться силуэт башни… Сердце забилось чаще.

И снова – тот же сбой. Не прыжок, не провал. Просто мгновенная, бесшумная замена декораций. Башни нет. Огней нет. Он снова катит по противоположному склону балки, в двух с лишним километрах от села. Только теперь он заметил деталь: звёзды на небе стояли чуть иначе. Не сильно, но та знакомая с детства россыпь Большой Медведицы была смещена, будто кто-то слегка провернул небесную сферу.

В этот раз из кабины он выпрыгнул. Паника, густая и липкая, подступила к горлу. «Бес… бесовщина! – прошипел он в темноту, и древнее, суеверное слово прозвучало здесь ужасающе уместно. – Играются, стервецы!» Он достал флягу, отпил, плеснул воды в лицо. Не помогло. Время шло. Часы показывали глубокую ночь. Он уже несколько часов метался по этому клочку степи, как мышь в лабиринте. Село было так близко, что он слышал редкий лай собак и даже улавливал запах дыма из печей, но добраться до него не мог. Это был замкнутый круг, петля, затянутая на самой границе между домом и безликой далью.

Собрав остатки воли, он проверил трактор. Всё в норме. Двигатель слушался. Он ущипнул себя за руку до боли – не сон. «Тихо. Внимательно. В последний раз».

Он повёл «ДТ-шку» медленно, как на минном поле. Вот снова подъём. Вот впереди, в свете фар, должен появиться ржавый остов башни. И вот он появляется. И перед колёсами – те самые, обрывающиеся следы. В груди всё сжалось. Инстинкт, древнее страха, закричал: «Беги! Прорвись!» Он вдавил педаль газа до упора. Дизель взревел, трактор рванул вперёд, подпрыгивая на кочках.

И провалился в молчание.

На миг свет фар погас, будто поглощённый чернотой, а потом зажегся снова. Но освещал он уже не дорогу. Трактор катил по ровной, невозделанной степи, левее западной окраины Давыдовки. А дороги сюда, в принципе, не существовало – только целина да старые межевые столбики. Он не мог сюда попасть, не вспахав на своём пути борозду. Но борозды не было. Позади оставалась лишь утоптанная гусеницами трава. Словно его аккуратно подняли и перенесли сюда по воздуху, минуя пространство и логику.

На этом всё кончилось. Решимость, злость, надежда – всё испарилось, оставив после себя пустоту и леденящее, животное понимание: тут что-то не так. С ним. С миром. Он заглушил двигатель, выключил фары и, не глядя на трактор, побрёл прочь, к дрожащим вдалеке огням села. Спиной он чувствовал, как в непроглядной темноте остаётся его «ДТ-75» – немой, чужой, ставший частью этой неправильной, сломанной геометрии ночи. Шёл, спотыкаясь о кочки, и в голове, как заевшая пластинка, крутился один вопрос: «Где же я разворачивался? Или и впрямь не разворачивался вовсе?»

Утром, отсыпаясь в своей постели, он ещё надеялся, что это был страшный сон. Но скептическое лицо напарника, выслушавшего его историю, всё расставило по местам. Они пошли к башне вместе. Следы были на месте. И их внезапный, необъяснимый обрыв – тоже. Практичный напарник долго молчал, глядя на эту аномалию, потом хмыкнул: «Ну, Саш… Глюк, наверное. Устал ты». Но в его глазах не было насмешки. Был тот же самый, знакомый Александру Васильевичу холодок недоумения и тихого ужаса.

С тех пор Александр Васильевич объезжает ту балку и башню за километр. Даже средь бела дня. Он так и не нашёл ответа. А местные старики, если спросить, качают головами: «Место там… с подвохом. Не всегда, а как придётся. Словно дверь там, в другой такой же мир, только пустой и без дорог. Иногда она приоткроется…» Но дверь та не ведёт ни в прошлое, ни в будущее. Она ведёт в сторону. В параллель. Где всё почти так же, но нет твоего дома за поворотом. И хорошо, если вытолкнет обратно. Степь – она живая. И у неё, как у всякого живого существа, бывают свои, необъяснимые шрамы, свои складки на теле. И в эти складки лучше не попадать.

Рассказ по истории из жизни Александра Васильевича из Волгоградской области.