Читать книгу Загадки времени пространства - Евгений Павлов-Сибиряк - Страница 5

Трагедия – это не только печальная дата в календаре и цифра в сводке происшествий. Это – шрам от раны. И этот шрам может быть не только на теле и в душе, но и на земле, в воздухе и, как выясняется, на самой ткани времени, что покрывает место трагедии. Иногда, при особом стечении обстоятельств – годовщины, погоды, душевной восприимчивости – этот шрам может воспалиться. И тогда он начинает сочиться не кровью, а последними секундами жизни погибшего, предлагая случайному человеку прожить их вместо того, кто уже не может ничего чувствовать.

Однажды в юности я столкнулась с чем-то невероятным, необъяснимым, мистическим. И до жути – страшным. Это произошло давно, ещё во времена Советского Союза на месте страшной трагедии. Я тогда была ещё подростком, но пережила такое, что думаю, ни один живой человек не в состоянии позабыть.

За год до случившегося в небе над нашей деревней столкнулись два пассажирских самолёта Ан-2. Этот печальный день выжег себя в памяти всего нашего поселения. Сначала – оглушительный, разрывающий небо грохот. Потом – металлический вой-рёв, сначала один, потом другой взрыв, от которых задрожали стёкла. Затем – тишина, тяжёлая и звенящая, а после неё – чёрные столбы дыма, поднимающиеся с двух сторон от деревни, будто похоронные свечи. Один самолёт упал в поле возле аэродрома. А горящие обломки второго рухнули за нашей деревней в лесу. Никто из находившихся на борту – не выжил. Потом, спустя время, говорили, что несчастье произошло из-за стечения обстоятельств, из-за фатальной ошибки диспетчера.

Очень скоро на место прибыли соответствующие службы – милиция, скорые, пожарные, солдаты. Все оцепили вокруг, несколько дней собирали останки пассажиров и то, что осталось от самолётов. Лес вокруг того места на долгие месяцы стал другим – запретным, пропитанным запахом гари и смерти. Местные долго обходили его стороной.

Вскоре выяснилось, что в это же самое время в лесу поблизости от места падения самолета пропали местные жители – мать с девочкой, которые ходили за грибами. Их долго искали, но так и не смогли найти. Их исчезновение наложилось на авиационную трагедию, создав неразрешимую загадку. Говорили разное: то ли сгинули в огне, то ли в лесу бесследно пропали. Но факт оставался фактом: в тот адский день, кроме пассажиров и пилотов, еще две жизни растворились, не оставив и намёка на след.

И вот, спустя год мы с мамой отправились в лес за черникой, её тем летом уродилось богато. День с утра был пасмурный, но синоптики дождя не обещали. Воздух был тяжёлым, влажным, а небо – низким свинцовым потолком. Лес встретил нас гнетущей тишиной; даже птицы пели как-то вполголоса.

Наверно, в какой-то момент мы оказались в том самом месте, где год назад рухнул самолет – там была расчищенная от деревьев площадка, повсюду виднелись следы пожара. Земля здесь была неестественно чёрной, будто её прокалили до состояния шлака. Среди пепла торчали обгорелые, острые пни, похожие на чёрные надгробия. И на этом мёртвом пятаке – буйные, сочные кусты черники. Контраст был жутким, противоестественным: жизнь, проросшая сквозь пепел смерти фантастически обильно, словно сама земля пыталась заткнуть чем-то ярким чёрную дыру в своей памяти.

«Держись ближе», – сказала мама, и в её голосе звучала не просто обычная материнская забота, но и смутная тревога. Со временем, я, увлеченная сбором ягод, отошла от неё в сторону на несколько десятков метров.

В какой-то момент поняла, что пространство вокруг меня поменялось. Как уже говорила, погода с утра была ненастной, небо затянуто плотной серой пеленой, а тут резко стало солнечно. Но солнце было каким-то неправильным – оно не грело, а лишь высвечивало каждую травинку, отбрасывая от всего чёрные, как смоль, тени. Воздух замер, и в этой внезапной ясности исчезли все звуки: ни шороха, ни ветра. Была только вибрирующая, давящая тишина.

Вдруг я почувствовала себя неуютно, непривычно, даже не могу объяснить словами, что со мной стало происходить. Моё тело перестало быть моим. Оно стало чужим, непослушным. А в горле появился ком чужого, невысказанного страха. В общем, словно я – это вовсе не я, а мое сознание находится в чужом теле. И смотрю на окружающий мир не своими глазами. А местность вокруг вроде бы та, но при этом другая, только что было широкое открытое пространство, а теперь нахожусь на вытянутой прогалине, по опушке которой растут деревья. Распрямляюсь, удивленно смотрю по сторонам, и вдруг за спиной раздаются громкие звуки, переходящие в жуткий рёв, который стремительно приближается откуда-то сверху. Это был рёв разрываемого металла, воющий вихрь и оглушительный грохот, который нарастал с каждой микросекундой, заполняя собой всё вокруг.

Резко, инстинктивно оборачиваюсь и вижу несущийся на поляну горящий самолёт. Он не падал – он рушил небо, заполняя собой всё поле зрения, неся с собой волну невыносимого жара. Меня охватывает паника, хочу бежать, но не могу сдвинуться с места, словно приросла, кручу головой, но матери не вижу. И в тот же миг из меня вырывается крик ужаса – низкий, отчаянный, разбивающийся о грохот. Самолёт проносится рядом, буквально в нескольких метрах. Обдаёт волной раскалённого воздуха, который отбрасывает меня в сторону. Падаю, сильно ударяюсь всем телом об землю, в глазах темнеет, отключаюсь.

Мама долго пыталась привести меня в чувство, поливая лицо запасами воды. Я пришла в себя не сразу. Сознание возвращалось обрывками: сначала – боль в боку, потом – мамин испуганный голос, и наконец – леденящее, абсолютное знание. Я помнила всё. Запах гари в моих ноздрях был реальным. И от этого было страшно. Очень.

Мама сильно испугалась моего жуткого крика, оглянулась и видела, как я падала на землю неестественно, а словно меня откинуло. Но так и не могла понять, с чего вдруг ее дочь так раскричалась. А я на некоторое время лишилась дара речи. Только когда вернулись домой, я смогла рассказать родным о случившемся. Все, конечно, были в шоке, поначалу не могли понять, что со мной произошло.

И тут моя бабушка, которая всегда отличалась ясностью ума и смекалкой, вспомнила: «Так ведь сегодня годовщина гибели пассажиров с того разбившегося самолёта». После этих слов она долго молчала, глядя на меня, а потом тихо сказала: «Места, где случилась насильственная смерть, помнят её. Как мокрая глина помнит отпечаток пальца. Ты, внучка, в тот миг встала точно в чужой след. В след той, кто так и не вернулась из лесу. И её последняя секунда… отпечаталась на тебе». Её слова не были утешением. Они были диагнозом. Возможно, я действительно оказалась на том самом месте, где находились в момент трагедии пропавшая в тот день женщина с дочкой. И, наверно, я почувствовала то же самое, что испытал кто-то из них перед самой смертью. Скажу вам, это было жутко осознать.

После этого мама с бабушкой попросили никому постороннему про этот случай не рассказывать, сказали, что это мне может в будущем сильно повредить. «Люди боятся того, чего не понимают, – мудро заключила бабушка. – А понимать такое… дано не каждому. Носи это знание в себе. Как носят шрам, о котором стыдно рассказать».

Прошли годы, но тот случай – не как воспоминание, а как шрам на восприятии – всё время со мной. Я больше не верю, что время линейно. Я знаю, что оно может складываться в складки, в которых застревают крики, боль и последний ужасный взгляд на мир. В народе такие места называют «гиблыми» или «нехорошими». На самом деле, это – раны. И иногда, в день, когда рана ноет сильнее всего, она может открыться и показать свою страшную, кровавую изнанку случайному прохожему. Мне не повезло, и я стала таким прохожим. Прошла сквозь чужую смерть. И теперь ношу её холодное эхо где-то очень глубоко внутри, понимая, что граница между «тогда» и «сейчас» – куда тоньше и призрачнее, чем мы смеем думать.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась Елена Коробовцева