Читать книгу Призрак, ложь и переплётный нож - Евгения Райнеш - Страница 5

Утро в Верже ворвалось в мастерскую не через окно, а с настойчивым, раздражающе бодрым рингтоном. Марта выбиралась из глубокого сна, будто из-под тяжелого одеяла, которое кто-то набросил на ее тревоги. Она нашарила телефон, не открывая глаз, и в ухо ворвался вихрь возмущения.

– Марта! Ты где вообще? Я уже полчаса тебе звоню, вся на нервах, представляю всякое! Почему не отвечаешь?!

Сознание медленно всплывало со дна. Голос Риты звенел, как натянутая струна.

– Привет, – хрипло выдохнула Марта, протирая глаза. – Я вообще-то тебя уже вторые сутки каждый час набираю. Посмотри пропущенные. Я… в мастерской. Спится тут как-то неестественно сладко. Будто снотворное какое-то.

Она и в самом деле думала, что не сомкнет глаз до рассвета после ночного визита грубого незнакомца, но провалилась в сон, едва прилегла на кровать.

– В мастерской? А где же Егор? Он тебя встретил?

И Марта все рассказала. Про пропажу Егора, про соседа-рыбака с его ледяным спокойствием, про разгромленную мастерскую и ночные шорохи. Говорила медленно, подбирая слова, и с каждой фразой на том конце провода воцарялась все более гробовая тишина.

– Боже мой… – наконец прошептала Рита, и ее голос дрогнул. – Марта, прости меня. Я втравила тебя в какую-то жуткую историю. Ты должна немедленно уехать!

Марта фыркнула. Уехать?

– Куда уезжать? Полиция «настоятельно рекомендовала» остаться. Да и… Тут есть над чем поработать.

Удивительно, но она поймала себя на мысли, что задержка в Верже сейчас почему-то не кажется ей чем-то невыносимо ужасным.

– Ты с ума сошла! Там пропадают люди!

– Именно поэтому. И потом, – Марта понизила голос, будто стены могли слышать, – тут есть одна книга. Жалобная. Из кофейни. Она… Я пока не могу объяснить, Рит, но в ней нечто…

Наступила пауза, во время которой Марта почти физически ощутила, как подруга перерабатывает эту информацию.

– Ладно, – капитулировала Рита с тяжелым вздохом. – Раз я виновата… Ради тебя пойду на поклон к свекрови и сдам ей Ника на выходные. Скажи, что привезти из вещей. И еды. И… святой воды, что ли.

Марта, улыбнувшись, продиктовала список: удобные брюки, свитер потеплее, всю косметичку из ванной и зарядку для ноутбука. Потом позвонила маме, с трудом объяснив ситуацию без лишних подробностей, чтобы не пугать, и упомянув, что Рита заедет за ключом.

Положив телефон, она почувствовала странное облегчение, наложенное на ожидание. Будущее приобрело контуры, перестало быть пугающей пустотой.

Живот предательски заурчал, напоминая, что хлеб со сгущенкой – не самая полезная еда в мире. В холодильнике Егора валялась еще пара подсохших помидорин, почти пустая пачка молока, разодранная упаковка с сиротливой горсткой пельменей и большая бутыль подсолнечного масла. В шкафчике обнаружился запас макарон. Негусто. Прежде всего нужно добыть пропитание.

Полуночный ливень намыл улицы до скрипа. Воздух, тяжелый от запаха мокрой листвы, земли и древесной коры, пьянил, как крепкое вино. Солнце, пробиваясь сквозь редкие разорванные облака, заливало светом улицы, и каждый булыжник мостовой, любая капля воды в трещинах старых ставней сияли, словно драгоценные камни.

Идиллия была такой полной, что казалась нарисованной. Марта уже хотела свернуть на соседнюю улочку, как вдруг знакомый запах – резкий, рыбный, влажный – вывел ее из оцепенения. Она обернулась на приземистый дом, единственный на этой улице сложенный не из камня, а из потемневших бревен. Из-за невысокого забора поверх уже взявшихся багряным кленов виднелась покатая крыша, поросшая бархатным мхом, с причудливо изогнутым карнизом, на котором сидела, словно страж, нахохленная ворона.

Марта мстительно прищурилась и толкнула скрипучую калитку с прохудившимся сердечком в центре. Та с жалобным визгом отворилась, будто давно уже не ждала гостей.

Она не ошиблась.

Подлый сосед сидел на крыльце, что-то латал, растянув по перилам мохнатые сети. Его руки, покрытые шрамами от рыболовных крючков, ловко орудовали иглой. Краем глаза он наверняка заметил вошедшую Марту.

– Осваиваешься? – спросил дружелюбно, словно это не он вчера подставил ее полиции.

Но глаз не поднял.

– Вы знали, что Егор пропал, – прошипела Марта, останавливаясь перед ним. – И не сказали мне этого, все равно пустили в дом.

Старик, наконец, посмотрел на нее. Его глаза, серые, как река перед грозой, изучали ее без выражения.

– Место пустует, баба ночевать просится – чего не пустить? – Он плюнул в сторону.

– Я просилась? – округлила глаза Марта. – Когда это?

– А полицию вызвал, – он не обратил никакого внимания на ее возмущение, – потому что положено. Пропал человек – надо искать.

– Но вы не предупредили меня…

– А ты не спрашивала, – он резко дернул сеть. – Ключи взяла, в дом зашла – значит, свои дела знаешь.

А потом добавил непонятно и загадочно:

– Без переплетчика Верже не поет.

По спине пробежали мурашки. В его тоне было что-то… все еще нечеловечески спокойное. Но Марте уже совершенно не хотелось знать, что именно.

Она развернулась и пошла прочь от крыльца, пропахшей речкой и рыбой сети и самого не от мира сего соседа. Марта миновала несколько закрытых ставнями домов, палисадник с пышными, но безжизненными пионами и чью-то пустующую летнюю веранду с клетчатым пледом, забытым на перилах.

– Официантка Кармеля! Доброе утро! – несколько прохладных капель упали на ее лицо.

Марта подняла голову: на втором этаже все тот же пожилой мужчина, как и вчера, поливал герань. С балкона тянулись вниз тонкие зеленые стебли с алыми цветами – они свисали так густо, что казались занавеской.

Почему-то на душе стало спокойнее, теплее… И еще – смешно.

– И вам – доброе! – крикнула она в ответ, махнув рукой. – Только я не официантка.

– А кто тогда? – посмеиваясь, поинтересовался он.

Марта разглядела очень голубые и ясные для его возраста глаза и пальцы, державшие небольшую оранжевую лейку, длинные и изящные как у пианиста.

– Марта, – улыбнулась она. Ей захотелось, чтобы он каждый раз кричал ей «Доброе утро, Марта!». В этом было что-то… очень правильное. – Я – Марта, и совсем недавно в Верже.

– Доброе утро, Марта, – улыбнулся он, и это прозвучало именно так, как она минуту назад представляла. – Будем знакомы, я – Наум.

– Доброе утро, Наум! – повторила Марта и рассмеялась. – Я иду в продуктовый магазин. Не подскажите?

– Если тебе нужна Звезда Верже, то до него далеко, но все необходимое ты найдешь прямо до перекрестка, потом направо. Там маленькая лавка с хлебом, молоком и всем, что нужно для завтрака, – пояснил он.

Марта уже с приподнятым настроением отправилась в ту сторону, где ее теперь уже почти наверняка ждала нормальная еда. В этих улицах после знакомства с Наумом и в самом деле появилось что-то близкое, родное. Она даже не удивилась, когда оказалась около вчерашней свежевыкрашенной синей колонки.

Тогда Марта не заметила, что напротив кафе «У Кармеля» притулился маленький магазинчик с желтоватой вывеской «Продукты». Казалось, оттуда идет запах свежей выпечки, мешаясь с чем-то горьковато-кислым из «Кармеля» – в кафе явно дела со вчерашнего дня не улучшились. Но дверь была приоткрыта, и оттуда доносился негромкий сбивчивый перестук. Марта сделала несколько шагов по узкой улочке, отделявшей ее от кафе.

Внутри было ожидаемо безлюдно. Кармель, стоя к ней спиной, с ожесточением ввинчивал отвертку в бок кофемашины. Мышцы на его шее напряглись, кожа покраснела и лоснилась от пота.

– Лиза не нашлась? – спросила Марта, переступая порог.

Плечи Кармеля вздрогнули, но он не обернулся, только глухо бросил:

– А где ее искать-то? Объявление в газете дать? – Он с силой дернул что-то внутри аппарата, и тот ответил шипящим выдохом пара. – Нет, не нашлась. А тут еще это… – он мотнул головой в сторону стены.

Марта последовала за его взглядом. На светлой обшивке за стойкой расплылось огромное бурое пятно, будто кто-то швырнул в стену полный кофейник. От него тянулись вниз длинные, засохшие потеки.

– И так что ни день, то новая пакость, – Кармель с силой швырнул отвертку на стойку. Та звякнула и отскочила. – А один я совсем зашиваюсь. Ну, и как у вас там, с книгой? Продвигается?

Надежды в его голосе не оставалось.

– Времени было в обрез, – Марта сняла куртку и пристроила ее на спинку барного стула. – В мастерской… Вы же видели, что там творится. Я кое-как разобрала завал у входа, но…

Хозяин кафе хмуро кивнул, уставившись на предательски молчащую кофемашину.

– Я бы помог, знаешь ли, но у меня самого… – он безнадежно махнул рукой.

Марта понимающе улыбнулась: да ладно, о какой помощи речь.

– Хотя бы кофе можно? – спросила она,

– Не-а, – хрипло ответил он, стукнув кулаком по боковой панели. – С утра капризничает. Как книга испортилась – так и техника взбесилась.

– Ну хоть растворимый…

– Чайник сломался час назад. Как и все остальное.

Марта скосила взгляд на треснувший чайник у раковины – его пластиковый корпус лопнул, словно от резкого перепада температур.

– Ладно, – сжалился Кармель. – У меня кипятильник где-то завалялся. Старый, отцовский еще. Все руки не доходили выкинуть.

Хозяин фыркнул, доставая из-под стойки банку с коричневым порошком. Но когда он нажал на кран – из него брызнула ржавая вода. Марта тяжело вздохнула:

– Ладно, в следующий раз. На самом деле я зашла спросить про… записи. В той книге.

– Записи? – Кармель наконец поднял на нее глаза, и в них мелькнуло раздражение. – Девушка, это книга жалоб, которой уже давным-давно никто не пользуется! Место для «кофе холодный» и «официантка хамит»! Мне нужно, чтобы вы остановили эти чернильные слезы, подклеили корешок и вставили пачку чистых листов! Может, тогда этот балаган прекратится. Поверьте, мне самому это кажется какой-то дичью, но так… советуют.

– Кто-то делал записи в вашей книге жалоб на протяжении сорока лет. Правда, с перерывом.

Кармель пожал плечами:

– У кафе есть постоянные клиенты, которые ходят сюда с прошлого века. Жаловались, но исправно ходили. Некоторые могли писать там десятилетиями. Что в этом такого?

Марта покачала головой:

– Это не просто записи, а целая… история.

– И какое отношение… – начал Кармель и осекся. – Вы в самом деле думаете, что именно записи в жалобной книге имеют отношение…

Марта кивнула, правда, не то чтобы совсем уверенно.

– Думаю, да. Кто-то… Тот, кто читал здесь Блока сорок лет назад, вернулся что-то найти. Или кого-то.

– Лиза? – Кармель посмотрел на Марту в упор. – Этого не может быть. Лизе лет двадцать от силы. Последние записи – похоже на ее почерк, но… Я не уверен сейчас. Такого не может быть. Вы ошиблись.

– Я ничего и не утверждаю, – кивнула Марта. – Просто говорю, что первые записи этой «Лизы» появились в середине восьмидесятых. И нет, они не были вписаны позже.

– Бред какой-то! – он стукнул кулаком о стойку. Стаканчики звякнули. – Я взял кафе год назад! Какая мне разница, кто там что писал в восьмидесятых?!

– А вы расскажите про Лизу, – попросила Марта, не обращая внимания на его гнев. – Какая она?

Кармель вздохнул, остывая, и пожал плечами.

– Девчонка… Ну, лет восемнадцать, школу только что окончила. Я в паспорт ее заглядывал, наверное, когда принимал на работу, но сейчас уже и не помню. Рыжая, с косичками – смешными такими, как у школьницы. Говорила с легкой картавостью, – он скривился, словно сам это не выносил.

Марта кивнула, давая понять, что слушает внимательно.

– Жила… Ну, я не знаю, где. Квартира, общежитие – кто там разберет. Она редко говорила о себе.

– А друзья? Семья?

Он пожал плечами.

– Кто ее там знал. Ни разу не видел, чтоб с кем-то близко общалась. Молчаливая. Да и потом – исчезла просто так, без предупреждения.

– Никто ей не звонил? Не приходил?

Кармель покачал головой, раздражение стало проявляться в голосе.

– Нет. Я даже не знаю, когда она точно появилась у меня. Вроде бы полгода назад, а может, и больше. Просто была, и вдруг – нет.

Кармель побледнел. Он обвел взглядом пустые столики.

– Я… – Он провел рукой по лицу, смазывая капли пота. – Черт. Я и правда не помню, когда она устроилась. Вроде… вроде всегда работала…

– Кармель Альбертович, – в открытое окошко влетел звонкий девичий голосок. – Мама сказала предупредить, у вас через час санэпидстанция будет.

Хозяин кафе стал совсем мертвенно-белым. Он посмотрел на ржавую воду, капающую из крана, на треснувший чайник, на зловещее пятно на стене.

– Почините книгу, – выдохнул он тихо, почти беззвучно. Его пальцы судорожно сжали край стойки. – Просто… почините ее. Пожалуйста.

***

Магазинчик «Продукты» оказался до смешного тесным. Он был больше похож на глубокий чулан, заставленный по бокам банками с соленьями, а всякая необходимая всячина теснилась за спиной продавца на стеллажах или прямо под прилавком. Пахло свежим хлебом и влажным деревом. За стойкой, заваленной шоколадками и жвачками, стояла худенькая девушка-подросток в оверсайз-худи, с розовыми прядями в темных волосах. Она увлеченно что-то рисовала в скетчбуке, закусив губу от старания.

Марта постояла несколько секунд перед ушедшей с головой в свой блокнот девушкой и кашлянула.

– Мне, пожалуйста, вот тот батон и пачку молока из холодильника позади вас.

Девушка вздрогнула, оторвалась от эскиза и потянулась к полке за хлебом. Ее движения были ловкими, привычными.

– Простите, я вас не слышала, – смущенно пробормотала, пробивая покупки. Ее голос показался Марте знакомым. Кажется, это она несколько минут назад предупредила Кармеля о санэпидстанции.

– О, – Марта разглядела скетчбук, который девушка отложила в сторону. – Очень тонкая работа… Полукожаный переплет, слепое тиснение. Невероятно качественно состарено.

Девушка вдруг смущенно покраснела и прикрыла ладонью обложку, будто пойманная на чем-то.

– Ну, Егор сделал. Говорит, у меня рисуночки ничего, пусть и обложка будет огонь.

– Можно? – Марта протянула руку, но, к ее удивлению, продавщица как-то замялась. Она явно не хотела, чтобы кто-то чужой трогал блокнот. – Не волнуйся, не буду заглядывать внутрь, только обложку посмотрю. Я тоже реставратор, – поспешила успокоить ее Марта. – Я приехала как раз к Егору работать.

Имя Егора послужило паролем на допуск, девушка нерешительно кивнула.

Марта провела подушечкой большого пальца по корешку, ощущая под тонкой кожей едва заметные бугорки – стежки сквозь материал. Это была фирменная техника «глубокой нити», секрет которой сегодня практически утерян. Концы шелковых нитей каптала не срезаны, а аккуратно заправлены внутрь, как делали в старых мастерских для долговечности. Московская наставница Марты водила трепетной ладонью по корешкам дореволюционных фолиантов, вздыхая: «Больше так не шьют, Марта, потеряли мы технику». А здесь, в глуши, какой-то Егор не просто знал этот метод – он чувствовал его. Нет, не имитировал старину, а словно продолжал традицию ровно с того места, где ее прервали.

Марта с волнением смотрела, как переплет откликается, «понимает» ее, реагирует на прикосновение, и вдруг ощутила странную близость к тому, кого ни разу не видела.

– Егор… очень хороший мастер, – сказала она.

Девушка не отрывала взгляд от своего скетчбука, и Марта вдруг с удивлением прочитала в ее напряженной позе и сжатых пальцах… ревность? Казалось, каждая секунда, пока драгоценный блокнот находится в чужих руках, доставляет ей если не страдания, то очень ощутимое неудобство.

– Вы знаете, где он? – в глазах девушки вспыхнула тревожная надежда. Она почти выхватила скетчбук и прижала его к груди, как талисман. Рядом с бейджиком «Ника».

Марта с сожалением покачала головой.

– Нет. И это проблема.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Марта чувствовала, что должна сказать что-то еще. Взгляд снова скользнул по изящному переплету в руках Ники.

– А какой он… Егор? – вдруг, почти не думая, спросила она, пытаясь сгладить неловкость.

Ника посмотрела на Марту с удивлением:

– Вы же, типа, работать с ним приехали…

– Не успела, – пояснила Марта. – Позавчера вечером его уже не было.

– Вот же, – девушка всплеснула руками, а следом взгляд ее затуманился. – Он сигма… Егор. Знаете, такой… теплый. И вполне себе красавчик, но не зазнавшийся, в общем. И всегда готов помочь, прям вот вообще.

– Добрый самаритянин, – пробурчала Марта в сторону, надеясь, что Ника не услышит. Ей почему-то не понравилось это восторженное придыхание, когда девушка говорила об Егоре. Какой-то чересчур сладкий сироп, не так ли?

– Да нет, он вовсе не душный, – кажется, Ника все-таки услышала ее. В голосе прозвучали какие-то даже обиженные нотки. Да и пусть. – Он прикалывается классно, с ним не скучно.

Можно подумать, от этого стало менее сладко.

– Ладно, – кивнула Марта, намереваясь прекратить разговор о «бесподобном» Егоре. – А вот… Ты знаешь Лизу, официантку из кафе напротив? – она махнула рукой в сторону «Кармеля».

– Лиза? – девушка покачала головой. – Не помню такую. Но я тут только после школы подрабатываю, мама больше может рассказать, она сейчас на складе. Мама тут стопятьсот лет уже работает, – улыбнулась Ника.

– Значит, – Марте пришла в голову, кажется, неплохая идея. – У нее можно спросить, кто из постоянных посетителей до сих пор ходит в кафе…

– А зачем вам? – удивилась девушка.

– Я… это… интересуюсь историей вашего города, – ляпнула Марта. На самом деле, мысль, которой она бы могла гордиться, заключалась в том, чтобы поговорить с кем-то, кто был здесь, когда появились первые записи в книге жалоб.

– О, это я и без мамы в курсе, – Ника посмотрела даже с неким торжеством. – Наум. Он точно каждое утро чилит там. Ну, приходил кофе пить, пока у Кармеля кофемашина не сломалась. Наум все про Верже шарит. Мама говорит, он там со времен ее молодости, на одном месте у окна.

– У него такой балкончик на втором этаже, весь в цветах? – Марта ляпнула не так чтобы совсем наобум, все-таки имя было очень редкое.

– Ага, – кивнула девушка. – Он самый. Вы уже сконнектились? Ну… познакомились? Он общительный, Наум.

– Ну да… Слушай, а вот этот шампунь… Он как? – Марта заметила на полке симпатичные яркие бутылочки.

– Да так, норм, – махнула рукой Ника. – Но у нас другой шампунь обычно берут.

Она полезла под прилавок и достала пузырек из темного матового стекла с простой белой этикеткой, на которой было каллиграфическим почерком выведено: «Хмель & Мята. Для послушных волос». Из горлышка торчала самодельная пробка, обернутая холщовой тканью и перевязанная бечевкой.

– Это мама сама делает, – с гордостью сказала Ника, протягивая флакон Марте. – Из хмеля, который у нас в огороде растет, и мяты с ближайшего луга. Говорит, рецепт еще ее бабушки. Пахнет, правда, сильно… на любителя.

Марта взяла пузырек. От него действительно даже через пробку шел густой, терпкий, почти пивной дух хмеля, перебиваемый ледяной свежестью мяты. Запах был на удивление приятным и сложным, не как у промышленной химии, скорее – лесного травяного чая.

– Пахнет… – улыбнулась Марта, неожиданно для себя поймав, что этот странный аромат ей нравится куда больше, чем сладковатая парфюмерная грусть сетевых шампуней. – Спасибо. Беру.

***

Пакет с продуктами Марта бросила на единственный свободный угол стола, а бутылочку с шампунем поставила рядом с раковиной, уже испытывая легкое раскаяние. «Господи, Марта, ну что ты купила? Хмель и мята… Непонятная самоделка, от которой у тебя вылезут все волосы».

Но делать было нечего. Когда еще Рита дотащится с нормальными средствами? Пыль мастерской, нервное напряжение последних дней и желание смыть с себя всю эту историю приглушили брезгливость. Распахнув дверцу старого комода, она обнаружила на средней полке стопку белья. Верхнее полотенце было чистым, хотя и мятым, и пахло свежим ветром и крахмалом – словно его совсем недавно принесли с улицы после сушки. Прихватив полотенце, Марта отправилась искать душ.

Нашла в крошечной пристройке позади дома, в бывшей, судя по всему, комнате для садовника или кучера. Помещение было низким, с толстыми каменными стенами, побелевшими от извести, и маленьким зарешеченным окошком под потолком, в которое заглядывала желтеющая яблоня. Но посреди этой старинной аскезы стояла гордая, блестящая никелем и белизной душевая кабина – словно космический корабль, приземлившийся в средневековье. Видно было, что Егор ценил не только старинные переплеты, но и современные удобства.

Пена нового шампуня почти не шипела, была густой и плотной, пахла летним лугом после грозы. Терпкий хмель будто вытягивал всю усталость и тревогу, а ледяная мята освежала, щекоча прохладой даже под горячей водой. Волосы на ощупь стали не скрипучими от силиконов, а на удивление мягкими и послушными.

Марта стояла с закрытыми глазами, вдыхая этот странный, но целительный аромат, и чувствовала, как спадает напряжение в плечах. Она представила себе маму Ники в образе сказочной волшебницы под широкополой шляпой, собирающую хмель в собственном огороде, и почему-то это показалось ей не странным, а удивительно правильным. И Марта вдруг поняла, что весь Верже пахнет этим шампунем, словно им промывают мостовые городка.

И теперь она, пропитавшись запахом Верже, невольно стала тут своей. Настроение моментально поднялось.

Налив молока и отломив от батона пышный кусок, Марта присела на табурет перед раскрытой книгой жалоб. Вчера… Черт, разве она не оставляла ее закрытой и… Разве не убрала со стола? Солнечные лучи от окна – не лучшие помощники реставратора, Марта должна была на автомате положить книгу куда-нибудь подальше в безопасное место.

Но если сюда опять наведывались какие-то грабители, то зачем им старая книга жалоб из маленького кафе? Марта огляделась – все остальное казалось таким же, как вчера вечером и как утром, когда она уходила.

Она решила для начала распустить слипшиеся страницы.

– Ладно, – прошептала, осторожно поддевая костяным ножом старый клей. – Давай посмотрим, что с тобой можно сделать.

Но книга будто сопротивлялась. Страницы, которые вчера казались хоть и слипшимися, но сухими, сегодня на ощупь были влажноватыми и упругими, словно напитались ночной сыростью. Костяной нож скользил, не цепляя волокон, не желая входить в щель между листами. Марта чувствовала, как под пальцами книжный блок словно сжимается, становясь монолитным.

Она применила чуть больше усилия, и тонкое лезвие ножа соскользнуло, едва не порвав страницу.

– Черт, – Марта откинулась на спинку стула, потирая глаза. – Что с тобой не так?

За окном что-то заскреблось, судя по звуку, небольшое и совсем не угрожающее. Марта вздохнула, подошла и распахнула створку. На подоконнике сидел рыжий котенок с серьезным видом. Он не мяукал, а просто смотрел на нее оценивающим взглядом, словно прикидывая: позволить ли ей пригласить его на довольствие.

– Скажи честно, тебя ко мне подбросили? – строго спросила Марта. – Признавайся, кто? Подлый сосед-рыбак или… Ну, еще кто-нибудь.

Она относилась к котам с прохладной вежливостью – они были непредсказуемы и, кроме того, буквально накануне орали ночью и мешали ей спать, о чем она так и не забыла. Но неожиданно для себя Марта протянула ладонь. Котенок в ответ, глянув искоса, принялся тщательно вылизывать лапу, демонстрируя полное равнодушие к ее добрым намерениям.

Марта повернулась было к столу, но потом махнула рукой, налила немного молока в жестяную крышку от банки и поставила на подоконник.

– Давай, налегай.

Она вернулась к книге, с удовольствием внимая осторожному лаканию за спиной. Через десять минут тишина заставила ее обернуться. Котенок, напившись, устроился прямо на стопке макулатуры в углу, свернувшись компактным рыжим колобком.

Страницы все так же не хотели разделяться, но Марта нашла старый пресс для бумаги, чтобы аккуратно разгладить разворот, и провозилась с ним до глубоких сумерек. Ее пальцы дрожали, глаза сливались с тьмой мастерской, где-то в тишине, насыщенной неясными тенями, спал приблудившийся котенок. И это делало ночь в чужом доме не такой отчаянной.

А ночью Марта проснулась от шума дождя и ощущения, что комната наполнена – не звуком, не светом, а чем-то неуловимым. Пространство пахло сначала от ее волос новым шампунем, а потом… таким… Нет, не незнакомым, а словно забытым.

Она резко села, отбрасывая одеяло. Темнота в комнате была плотной, бархатной, и только луна за окном лила на пол молочный, почти осязаемый свет.

Марта не потянулась к выключателю. Вместо этого она замерла, прислушиваясь к тишине, которая не была тишиной. Она вдыхала воздух – густеющий, тяжелый, словно насыщенный невидимыми частицами, как старый сироп.

И тогда она распознала запахи, сплетенные в этом странном коктейле:

Медь – не монетная, а та, что бывает после горячего тиснения на коже, с легким привкусом металла.

Воск – не уютный свечной, а плотный, печатный, с едва уловимой, горьковатой ноткой ладана.

И что-то еще… Вишневая смола! Терпкая, вяжущая, как старая масляная краска, забытая на палитре.

Воздух густел у лица – теплый, с нотами, которые она не могла назвать, но уже ненавидела за то, что они будили в ней тоску. И это казалось важным – как слово, которое вертится на языке, но не вспоминается.

Марта встала. Пол под босыми ногами был теплым, будто кто-то только что стоял здесь. А запах уходил, таял, как дым от только что потушенной свечи.

Холод паркета обжег ступни, когда она спустилась по лестнице в мастерскую. Дверь была приоткрыта – хотя она точно закрывала ее на ночь, особенно старательно после вечернего визита нежданного гостя, да еще подперла креслом.

Мастерская была пуста. На верстаке кругло блестело пятно лунного света – и в его центре лежало шило. И Марта снова точно помнила – вечером убирала его в ящик с инструментами.

Она подошла ближе. То же самое ощущение – нагретый кем-то до нее пол. Теплый в одном месте, будто кто-то стоял здесь несколько минут назад.

Запах усилился – теперь в нем было больше меди, меньше смолы, и что-то еще…

Фонарь, светящий с улицы в окно, качнулся от ветра, и пятно света пробежало по мастерской, выбирая важные детали, которые Марте стоило заметить.

На рабочем столе, где вечером она пыталась привести в порядок книгу жалоб, теперь аккуратно были разложены инструменты: костяной обрезной нож, шелковые нити для сшивки и свежие листы бумаги ручного литья.

Сама книга стояла в прессе, и даже издалека Марта почувствовала, что она изменилась. Кто-то начал реставрацию – и делал это профессионально.

Марта осторожно подошла и потрогала переплет – клей еще не высох. Значит, работали здесь совсем недавно.