Читать книгу Ухищрения и вожделения - Филлис Дороти Джеймс - Страница 11

Книга первая
Пятница, 16 сентября – вторник, 20 сентября
Глава 10

Оглавление

Джейн Дэлглиш купила Ларксокенскую мельницу пять лет назад, когда переехала сюда из прежнего дома на Суффолкском побережье. Мельница, построенная в 1825 году, выглядела весьма живописно: четырехэтажная башня, увенчанная восьмиугольным куполом крыши, и – веером – остов мельничных крыльев с одной ее стороны. За несколько лет до того, как мисс Дэлглиш ее купила, мельница была превращена в небольшой приморский пансионат: к ней пристроили двухэтажный, облицованный песчаником коттедж. На первом этаже пристройки размещались большая гостиная, кабинет поменьше и кухня, а на втором – три спальни, две из них с отдельными ванными комнатами. Адам Дэлглиш никогда не спрашивал у тетушки, почему она переехала в Норфолк, но предполагал, что главным достоинством мельницы в глазах Джейн Дэлглиш была удаленность от города, близость к значительным птичьим гнездовьям и замечательный вид – мыс, небо и море, – открывавшийся с самого верхнего этажа. Может быть, тетушка даже собиралась вернуть мельницу в рабочее состояние, но с возрастом утратила энтузиазм и решимость окунуться в неизбежные хлопоты и треволнения. Адам смотрел на это неожиданное наследство – и на мельницу, и на довольно значительное состояние – как на приятное, но несколько обременительное приобретение, требующее от него определенной ответственности. Происхождение этого состояния выяснилось только после смерти Джейн Дэлглиш. Она получила его от известного любителя-орнитолога, человека, знаменитого своей эксцентричностью, с которым Джейн связывала долголетняя дружба. Дэлглишу так и не довелось, а теперь уж и не доведется узнать, были ли эти отношения более чем просто дружбой. Совершенно очевидно, что тетушка очень мало из этих денег тратила на себя лично. Она была постоянной и надежной участницей неординарных благотворительных акций, тех, которые одобряла. Не забыла упомянуть о них и в своем завещании, выделив на эти цели не такие уж щедрые суммы, а все остальное оставила племяннику – без объяснений, без назиданий и без выражения каких-либо особых чувств, хотя Адам не сомневался, что принятые в таких случаях слова «моему любимому племяннику» здесь буквально соответствовали своему значению. Дэлглиш любил тетушку, искренне ее уважал, всегда чувствовал себя легко в ее обществе, но считал, что недостаточно ее знает, а теперь уже никогда не сможет узнать ее лучше. Он и не предполагал, как глубоко будет сожалеть об этом.

Единственным новшеством на мельнице был построенный мисс Дэлглиш гараж, и теперь, разгрузив и заведя туда свой «ягуар», Адам решил сразу, пока не стемнело, подняться в комнатку под самой крышей мельницы. Нижнее помещение, где, прислоненные к стене, все еще стояли два гранитных жернова и где до сих пор ощущался неистребимый запах муки, хранило удивительную атмосферу тайны, приостановленного времени, места, лишенного своей цели и значения, и Дэлглиш всегда входил сюда, испытывая чувство легкой печали. Здесь с этажа на этаж вели лестницы-трапы, и, перехватывая руками перекладины, Адам снова увидел, как перед ним поднимаются по этим перекладинам тетушкины длинные, облаченные в брюки ноги и исчезают в комнате наверху. В мельничной башне тетушка занимала только одну, самую верхнюю комнату, обставив ее предельно просто: маленький письменный стол и кресло перед окном, глядящим на Северное море, телефон и мощный бинокль. Поднявшись сюда, Дэлглиш мог очень четко представить, как она сидит за столом в летние дни и вечера, работая над статьями, которые она иногда публиковала в орнитологических журналах, и время от времени устремляет взгляд за мыс, к морю и дальше, к самому горизонту. Он снова видел ее, словно вырезанное из слоновой кости, потемневшее от солнца и ветра ацтекское лицо и глаза с полуприкрытыми веками, темные с сединой волосы, затянутые в узел на затылке, снова слышал ее голос, который для него был одним из самых красивых женских голосов на свете.

Близился вечер, и мыс раскинулся перед ним, омытый мягким предвечерним светом, безбрежное пространство моря морщилось синим кобальтом, а у горизонта пролегла пурпурная полоса, словно проведенная кистью художника. Последние яркие лучи солнца высвечивали контуры предметов, усиливали их цвет, так что руины аббатства казались чем-то нереальным, воображенным в сиянии золотых лучей на фоне синего моря, а иссохшие травы светились под солнцем, словно сочный заливной луг. Окна комнаты выходили на все четыре стороны света, и Дэлглиш с биноклем в руках медленно переходил от одного окна к другому. В западном направлении его взгляд мог следовать вдоль узкой дороги, пробирающейся между зарослями тростника и дамбами к коттеджам с остроконечными, словно в Голландии, крышами и оградами из дикого камня. А дальше за ними виднелись черепичные крыши Лидсетта и круглая башня церкви Святого Андрея. На севере господствовала громада Ларксокенской АЭС – плоскокрыший административный корпус, бетонный реакторный блок и алюминиево-стальной турбинный зал. В море метров на четыреста выдавались платформы и вышки водозаборных сооружений, подававших к насосам морскую воду для охлаждения реактора. Адам вернулся к восточному окну и снова взглянул на мыс и редко разбросанные домики. Подальше к югу он мог разглядеть Скаддерс-коттедж, а по левую руку, совсем близко, ярко, словно стеклянные шарики, отблескивала в солнечных лучах кремневая зернь сложенной из песчаника ограды: «Обитель мученицы». Всего в полумиле к северу, посреди калифорнийских сосен, окаймлявших эту часть берега, расположился наводящий скуку квадратный коттедж Хилари Робартс. Построенный в строгих пропорциях в стиле пригородной виллы, нелепой на этом холодном мысу, он к тому же был обращен задней стеной к морю, словно намеревался со всей решительностью его игнорировать. Еще дальше, у основания мыса, едва видный из южного окна, стоял старый пасторский дом. Посреди разросшегося, запущенного сада, который отсюда, издали, казался аккуратным и ухоженным, словно городской парк, он выглядел кукольным домиком викторианских времен.

Зазвонил телефон. Его резкий звон был неожиданным и нежеланным. Ведь Дэлглиш приехал в Ларксокен укрыться от посягательств. Однако звонок не был таким уж неожиданным: Терри Рикардс хотел заехать к мистеру Дэлглишу побеседовать, если он не возражает. Девять вечера его устроит? Дэлглиш не смог придумать ничего подходящего, чтобы отказаться.

Через десять минут он спустился вниз и вышел из мельничной башни, заперев за собой дверь. Эта предосторожность была данью уважения: тетушка всегда запирала мельницу, опасаясь, как бы забежавшие сюда дети не упали и не ушиблись, карабкаясь по лестничным перекладинам. Оставив башню пребывать в темноте и уединенности, он отправился в пристройку, носившую название «Коттедж у мельницы», разобрать вещи и поужинать.

Просторная гостиная с ее выложенным каменными плитами полом, разбросанными там и сям ковриками и большим камином была удобной и уютной и представляла собой ностальгическую смесь старого и нового. Большая часть мебели здесь была хорошо знакома Адаму с детства, когда он навещал своих деда и бабку. Тетушка получила эти вещи в наследство, поскольку лишь она одна осталась в живых из всех их детей. Только музыкальный центр и телевизор были сравнительно новыми. Музыка составляла важную часть ее жизни, и полки шкафов хранили весьма обширную коллекцию записей, которые, несомненно, могли дать ему успокоение и отдых в эти отпускные две недели. А рядом, за дверью, – кухня, где нет ничего лишнего, зато есть все, что могло оказаться необходимым женщине, знавшей толк в хорошей еде, но предпочитавшей не тратить на готовку слишком много времени и усилий. Адам уложил в гриль пару бараньих отбивных, сделал себе зеленый салат и приготовился насладиться немногими часами уединения, оставшимися до вторжения Рикардса с тревожившими его проблемами.

Дэлглиш не переставал удивляться, что тетушка в конце концов все-таки купила телевизор. Может быть, уступить всеобщему поветрию ее заставили отличные передачи по естественной истории? А раз сдавшись, она, как и другие новообращенные, уже не могла оторваться от экрана и смотрела все передачи подряд, наверстывая упущенное? Нет, это, пожалуй, было бы на нее вовсе не похоже. Он включил телевизор – проверить, работает ли. По экрану ползли титры с именами участников постановки, дергающийся поп-звезда жонглировал гитарой, его телодвижения, имитирующие половой акт, были отвратительно гротескны, и трудно было представить себе, чтобы даже одурманенные юнцы могли увидеть в них хоть какую-то эротику. Адам выключил телевизор и поднял взгляд на писанный маслом портрет прадеда с материнской стороны. Епископ времен королевы Виктории, он был изображен сидящим в облачении, но без митры; кисти его рук, видневшиеся из пышных батистовых рукавов[17], спокойно и уверенно лежали на подлокотниках кресла. Адаму вдруг захотелось сказать ему: вот какова музыка 1988 года; вот они – наши герои; и эта громада на берегу – наша архитектура; а я… я не решаюсь остановить машину, чтобы помочь детям добраться до дому, потому что им вдолбили в голову – и не без оснований, – что незнакомец может их похитить и изнасиловать. Он мог бы еще добавить: а по ночам где-то здесь бродит серийный убийца, который испытывает наслаждение, душа женщин и набивая им рот их собственными волосами. Но это злодеяние, это помрачение ума по крайней мере не являлось знамением только нового времени, и у его прадеда нашелся бы честный и бескомпромиссный ответ на это. Основания для такого ответа были бы достаточно вескими. Разве не в 1880 году был он возведен в епископский сан, и разве 1880-й не был годом Джека-потрошителя? И может быть, Свистун показался бы епископу более понятным, чем поп-звезда, чьи телодвижения несомненно убедили бы его, что музыкант находится на последней, смертельной стадии пляски святого Витта.

Рикардс явился минута в минуту. Точно в девять ноль ноль Дэлглиш услышал шум машины и, распахнув дверь в вечернюю тьму, увидел высоченную фигуру Терри, решительно шагавшего по направлению к дому. Они не виделись более десяти лет, с тех пор как только что назначенный инспектор Дэлглиш пришел в департамент уголовного розыска столичной полиции. Теперь его удивило, как мало изменился Рикардс: время, женитьба, отъезд из Лондона, продвижение по службе не оставили на его внешности видимых следов. Поджарый и нескладный, ростом под метр девяносто, он выглядел столь же нелепо в своем строгом костюме, как и раньше. Грубоватое обветренное лицо с характерным выражением стойкого упорства гораздо лучше смотрелось бы над матросской блузой с вышитыми на груди буквами «КССВ»[18]. В профиль это лицо, с длинным чуть крючковатым носом и выступающими надбровными дугами, производило сильное впечатление. Если же смотреть на него анфас, оказывалось, что нос чуть широковат и приплюснут у основания, а темные глаза, которые, когда Терри воодушевлялся, сверкали яростным, почти маниакальным блеском, в минуты покоя не выражали ничего, кроме терпеливой озадаченности. Дэлглиш считал, что Рикардс принадлежит к тому типу полицейских, который теперь уже не так часто, но все же еще встречается: добросовестный и неподкупный расследователь, с весьма ограниченным воображением и чуть менее ограниченными умственными способностями, которому и в голову не приходит, что зло нашего мира может заслуживать прощения, ибо слишком часто истоки его необъяснимы, а носители глубоко несчастны.

Рикардс обвел взглядом гостиную, книжные шкафы вдоль длинной стены, потрескивающие поленья в камине, портрет викторианского епископа над каминной полкой… Он словно пытался специально запечатлеть в памяти каждую деталь, каждый предмет обстановки. Потом он опустился в кресло и вытянул ноги, издав негромкий возглас, долженствующий выразить удовлетворение. Дэлглиш помнил, что Терри всегда любил пиво; сейчас он не возражал против виски, но сказал, что, пожалуй, сначала выпил бы кофе. По меньшей мере от одной привычки он отказался.

Рикардс сказал:

– Жаль, вы не сможете познакомиться с Сузи, моей женой, мистер Дэлглиш. Она ждет нашего первенца через пару недель и поехала в Йорк, пожить у матери. Тещенька не хотела, чтобы Сузи оставалась в Норфолке, пока Свистун разгуливает на свободе. Я-то ведь все время на работе.

Он произнес это довольно смущенно и как-то почти официально, словно это он, а не Дэлглиш принимал гостя и извинялся за неожиданное отсутствие хозяйки. Он продолжал:

– Я думаю, это вполне естественно, что единственная дочка захотела пожить с матерью в такой период, особенно потому, что это ведь первый ребенок.

Жена Дэлглиша не захотела пожить со своей матерью. Она хотела остаться с ним. Хотела этого так сильно, что потом, после всего, что случилось, он думал: может, у нее было предчувствие? Это он очень хорошо помнил, хотя не мог теперь вспомнить ее лицо. Его воспоминания о ней, которые он, предавая свое горе и их любовь, все эти годы старался подавить, потому что боль казалась невыносимой, постепенно уступили место мальчишеской, романтической мечте о нежности и красоте, навсегда оставшейся в памяти вопреки опустошительному влиянию времени. Личико своего новорожденного первенца он все еще помнил очень ясно и порой видел его во сне. Он помнил этот светлый, ничем не омраченный лик, полный сладкого и мудрого покоя, будто в краткий миг своей жизни мальчик увидел и понял все, что можно и нужно было увидеть и понять, понял и – отверг. Дэлглиш сказал себе, что он вовсе не тот человек, от которого следовало бы ждать разумного совета или утешения в вопросах, касающихся беременности. Он чувствовал, что Рикардс огорчен отъездом жены, и дело не просто в том, что ему недостает ее общества. Адам задал ему несколько вполне тривиальных вопросов о ее здоровье и скрылся в кухне – приготовить кофе.

Какой бы таинственный дух ни открыл в нем стихотворный дар, именно ему Дэлглиш был обязан высвобождением и других человеческих чувств, способностью любить. Или, может быть, все было наоборот? Может быть, это любовь высвободила стихи? Он даже думал, что это сказывается и на его работе. Перемалывая кофейные зерна, он размышлял о не самых крупных непонятностях человеческой жизни. Когда не шли стихи, работа казалась скучной, а порой и просто отвратительной. А сегодня он был так спокоен и счастлив, что позволил Рикардсу нарушить уединение и использовать его, Дэлглиша, в качестве звукоотражателя. Это новое чувство благожелательной терпимости удивляло и даже огорчало. Некоторый успех, вне всякого сомнения, оказывает положительное влияние на характер, более положительное, чем провал, но слишком большой успех… Не утратит ли он, Дэлглиш, чувства юмора и всегдашней своей твердости? Спустя пять минут, выйдя из кухни с двумя кружками в руках и усевшись в кресло, он с удовольствием ощутил, как покойно здесь, на мельнице, в удалении от занимавших Рикардса проблем, от убийцы-психопата.

Горевшие в камине поленья уже не потрескивали, но, красновато мерцая, создавали ощущение тепла и уюта, а ветер, редко затихавший здесь, на мысу, словно доброжелательный дух, шуршал в замерших, высоко вознесенных крыльях мельницы. «Как хорошо, – думал Дэлглиш, – что не я должен ловить Свистуна». Из всех видов убийства серийные были самыми загадочными, самыми трудноразрешимыми. Их успешное расследование чаще, чем какое-либо другое, зависело от воли случая, тем более что проводилось под громогласные требования средств массовой информации немедленно схватить это неизвестное, наводящее ужас дьявольское создание и навсегда изгнать его из общества. Но сейчас это была не его забота: он мог обсуждать это дело как человек со стороны, профессионально заинтересованный, но не несущий за него ответственности. И он прекрасно понимал, что нужно Рикардсу: не совет – Терри знал свое дело, – а человек, которому он может довериться, который говорит на одном с ним языке. Человек, который потом уедет отсюда, а не останется вечным напоминанием о его неуверенности в себе, его сомнениях, коллега-профессионал, вместе с которым можно думать вслух, ничего не опасаясь. Разумеется, у него была своя команда, свои сотрудники, и он был слишком скрупулезен, чтобы утаивать от них свои соображения. Но он был человеком, стремившимся облечь в слова свои теории, и именно здесь, перед Дэлглишем, мог он их развернуть, расшить, словно полотно, узорами версий, отвергнуть, вернуться и исследовать, не испытывая гнетущего подозрения, что сержант полиции, его подчиненный, уважительно внимая рассуждениям начальства с полным отсутствием какого бы то ни было выражения на лице, на самом деле думает: «О Господи, и что это старик опять тут намечтал?» Или: «Ну и воображение у старика, надо же как разыгралось!»

Рикардс сказал:

– Мы сейчас не используем систему «Холмс». Из управления нам сообщили, что сами с ней работают на всю катушку, а у нас тоже компьютерные наработки имеются. Хотя, конечно, у нас не так уж много данных для введения в компьютер. Жители и пресса, конечно, знают про «Холмса». Меня на всех пресс-конференциях спрашивают: «А вы используете специальную компьютерную систему министерства внутренних дел, которую назвали в честь Шерлока Холмса?» Нет, отвечаю, мы используем свою собственную. Молчаливый вопрос: «Так какого же черта вы его до сих пор не поймали?» Они все думают, что надо только ввести все данные в компьютер и – хлоп – выскочит фоторобот этого паршивца, в комплекте с отпечатками пальцев, размером сорочки и указанием, какой стиль поп-музыки он предпочитает.

– Да уж, мы теперь так наслышаны обо всяких научных чудесах, что испытываем некоторое разочарование, когда выясняется, что наша техника способна делать все, что угодно, только не то, чего мы от нее требуем.

– На сегодняшний день – четыре женщины, и Валери Митчелл будет далеко не последней, если мы его вот-вот не схватим. Он начал год и три месяца назад. Первую жертву обнаружили в Истхейвенском парке после полуночи, в беседке в конце аллеи. Тамошняя проститутка, между прочим, хотя он-то, может, этого и не знал, а может, ему было все равно. А новый удар он нанес только восемь месяцев спустя. Тут, я думаю, он может считать, что ему просто повезло. Тридцатилетняя учительница возвращалась домой, в Ханстантон, на велосипеде; шина у нее спустила на самом пустынном участке дороги. Потом снова перерыв, на этот раз всего шесть месяцев. Теперь ему попалась официантка из Ипсвича: навещала бабушку. У этой хватило ума поздно ночью в полном одиночестве ждать автобуса. Когда автобус подошел, на остановке уже никого не было. С автобуса сошли двое юнцов, местных. Оба налиты до бровей, так что вряд ли могли много чего заметить. Они и не видели, и не слышали ничего такого, только – как они объяснили – какой-то вроде бы траурный свист доносился из глубины леса.

Рикардс отпил кофе и продолжал:

– Мы запросили характерологический анализ у психиатра. Не знаю, зачем это надо было. Я и сам мог бы все это написать. Он советует искать одиночку, возможно, из неблагополучной семьи, скорее всего с властной матерью, плохо контактирующего с людьми, особенно с женщинами; он может быть импотентом, холостым или разведенным, испытывающим неприязнь или даже ненависть к противоположному полу. Ну, вряд ли мы стали бы подозревать преуспевающего директора банка, счастливого в браке, отца четырех чудных детишек, которые вот-вот получат свидетельства об окончании средней школы – или что там они теперь получают? Дьявол их побери, этих серийных убийц! Никакого побудительного мотива, во всяком случае, мотива, понятного нормальному человеку. И он ведь может приезжать откуда угодно: из Нориджа, из Ипсвича, даже из Лондона. Опасно предполагать, что он действует на территории своего проживания. Впрочем, похоже, что это именно так. Он прекрасно знает округу, это очевидно. И теперь он, кажется, использует всегда один и тот же метод. Он выбирает перекресток, паркует машину – может быть, у него микроавтобус – у обочины одной из дорог, переходит на другую и ждет. Потом затаскивает жертву в ближний лес или в кусты, убивает, возвращается к машине и покидает место преступления. Такое впечатление, что последние три убийства ему удалось совершить чисто случайно: эти женщины могли ведь там и не появиться.

Дэлглиш почувствовал, что настало время и ему принять участие в рассуждениях. Он заметил:

– Если Свистун не выбирает и не отслеживает свои жертвы, – а в последних трех случаях это выглядит именно так, – то он должен быть готов к длительному ожиданию. Это позволяет предположить, что у него ночная работа и он часто находится вне дома после захода солнца. Он может быть кротоловом, егерем, охраняющим дичь от браконьеров, лесником – кем-то вроде этого. И он всегда готов к убийству, всегда выискивает жертву, чтобы быстро сделать свое дело, и использует для этого разные пути.

Рикардс согласился:

– Я тоже так считаю. Четыре жертвы, и три из них – случайные. А он, может, выжидал целых три года, а то и того дольше. Это выжидание его тоже, наверное, подогревало: «Может, сегодня я это сделаю. Может, сегодня мне повезет». И, Господи, как же ему везет! Две жертвы за последние полтора месяца.

– А что насчет его «торгового знака», насчет этого свиста?

– Его слышали трое, те люди, что вскоре оказались недалеко от места происшествия после Истхейвенского убийства. Один просто сказал, что слышал свист; другой – что похоже было, что насвистывают церковный гимн, а третья – она часто ходит в церковь – точно определила, что свистели «Вот окончился день». Мы об этом не сообщали. Мы сможем использовать эту информацию, когда объявится целая куча психов и каждый станет утверждать, что это он – Свистун. Но уже, кажется, не осталось сомнений в том, что он действительно свистит.

Дэлглиш откликнулся:

– «Вот окончился день/ Приближается ночь/ И вечерняя тень/ Гонит солнышко прочь…» Это гимн, который поют в воскресной школе, думаю, он вряд ли входит в сборник «Песни Хвалы».

Он помнил этот гимн с детства, десятилетним мальчишкой эту скорбную, непримечательную мелодию он подбирал на пианино, стоявшем в гостиной. Неужели и теперь еще кто-то его поет? – удивился он. Этот гимн очень любила мисс Барнет, они пели его в долгие зимние предвечерние часы, перед окончанием занятий в воскресной школе; свет за окнами угасал, и маленький Адам Дэлглиш уже предчувствовал тот страх, который охватывал его по дороге из школы домой, там, где за поворотом подъездной аллеи нужно было еще пройти метров десять меж густыми зарослями кустов. Ночь была совсем не такой, как ясный день: у нее был иной запах, иные звуки; привычные предметы приобретали иные очертания; иная, чуждая и зловещая сила управляла ночью. Те десять метров по хрустящему гравию, где свет окон на мгновение исчезал за густыми кустами, были для Адама еженедельным мучением, еженедельным ужасом. Пройдя ворота и ступив на гравий аллеи, он обычно шел быстрее, но не слишком быстро: ведь эта сила, что правила ночью, могла учуять страх, как чуяли страх собаки. Он понимал, что его мать, знай она о той атавистической панике, которая охватывала его каждый раз, никогда не позволила бы ему в одиночестве преодолевать эти десять метров. Но она не знала, а он скорее умер бы, чем признался ей в этом. А отец? Отец ждал бы от него мужества; он объяснил бы сыну, что Бог есть Господь тьмы точно так же, как Он есть Господь света. В конце концов, он ведь мог процитировать не меньше десятка подходящих к случаю текстов: «Тьма и свет равны пред Тобою». Но десятилетнему мальчику с обостренным восприятием окружающего мира они не казались равными. Именно тогда, в те одинокие вечера по дороге к дому, он впервые приблизился к пониманию сугубо взрослой истины, что больше всего боли приносят нам те, кто больше всего нас любит.

Он сказал Рикардсу:

– Итак, вам нужен местный житель, мужчина, одинокий, работающий по ночам, пользующийся легковушкой или микроавтобусом и знающий гимны из сборника «Гимны старые и новые». Это должно облегчить вам поиск.

– Вам легко говорить, – отозвался Рикардс. Он посидел молча с минуту, потом сказал: – А теперь я бы выпил немного виски, мистер Дэлглиш, если вам все равно.

Рикардс уехал за полночь. Дэлглиш вышел вместе с ним – проводить до машины. Глядя вдаль, на ночной мыс, Рикардс произнес:

– Он снова вышел на промысел, бродит где-то, следит, выжидает. Когда не сплю, нет практически ни одной минуты, чтобы я не думал о нем, не пытался представить себе, как он выглядит, где находится, о чем думает. Теща права: я не очень-то много внимания мог уделить Сузи в последнее время. Но, когда его поймают, все будет по-другому. Все кончится. Можно жить дальше. Не ему – тебе. И в конце концов ты узнаешь все, что хотел узнать. Или будешь думать, что узнал. Где, когда, кто, как. Если повезет, узнаешь даже – почему. И все-таки, по сути, оказывается, ты ничего не знаешь. Вся эта жестокость и злоба… Тебе не нужно ничего объяснять, даже понимать не нужно, вообще ни черта по этому поводу делать не нужно, только положить этому конец. Ты втянут в это дело, но ни за что не отвечаешь. Не отвечаешь за то, что он натворил, не отвечаешь за то, что с ним сотворят потом. За это отвечают судьи и присяжные. Ты втянут в это, но вроде бы и не втянут. А вас – не это ли привлекает вас в нашей профессии, мистер Дэлглиш?

Такого вопроса Адам не мог ожидать и от близкого друга. А Рикардс вовсе не принадлежал к числу его друзей.

Он сказал:

– Вы полагаете, хоть один из нас знает ответ на этот вопрос?

– А вы помните, почему я ушел из управления, мистер Дэлглиш?

– Два дела о коррупции? Да, я помню, почему вы ушли из управления.

– Но вы-то остались. Вам это было не по душе, как и мне. Вы тоже не стали бы мараться. Но вы остались. Вы смотрели на это со стороны. Вам было интересно, верно?

– Всегда интересно, если люди, которых вроде бы знал как облупленных, поступают вопреки сложившемуся о них мнению, – отозвался Дэлглиш.

А Рикардс тогда бежал из Лондона. Чего он искал? Осуществления романтической мечты о деревенской тишине и покое, о давно ушедшей в прошлое Англии? О более мягких методах полицейской службы и всеобщей честности? И что же, нашел он все это? – думал Дэлглиш.

17

Пышные батистовые рукава – часть епископской одежды, символ сана.

18

КССВ (англ. RNLI) – Королевская служба спасания на водах.

Ухищрения и вожделения

Подняться наверх