Читать книгу Философия непонимания понимания - Герасим Авшарян - Страница 3

Когда понимание начинает вызывать недоумение

Есть вещи, которые я понимаю плохо.

И есть вещи, которые я не понимаю вовсе.

Но со временем я обнаружил нечто третье – понимание, которое само по себе стало для меня загадкой.

Я не понимаю, как некоторые объяснения, касающиеся самых сложных и удалённых от непосредственного опыта вопросов, приобрели статус очевидного знания. Не потому, что они кажутся мне ложными. А потому, что сама уверенность в них выглядит философски необъяснимой.

Когда человек говорит: «Я не знаю, как всё было», – это понятно.

Когда человек говорит: «Я предполагаю», – это тоже понятно.

Когда человек говорит: «Вот модель, которая объясняет наблюдаемое», – здесь есть ясность.

Но когда звучит: «Мы знаем, как всё было на самом деле», – именно здесь возникает непонимающее удивление.

Как именно возникло это «мы знаем»?

Из каких шагов, переходов и внутренних подмен оно сложилось?

Особенно странно это выглядит в тех случаях, где речь идёт не о текущих процессах, не о повторяемых экспериментах и не о наблюдаемом настоящем, а о далёком прошлом – о происхождении мира, жизни, человека. О том, чему никто не был свидетелем и что невозможно воспроизвести.

Возьмём простой и потому показательный пример.

Большинство людей с детства знают, что человек произошёл от обезьян. Формулировка может варьироваться, уточняться, усложняться, но базовый образ усваивается очень рано и почти без вопросов. Он становится частью фонового знания – чем-то таким же очевидным, как смена времён года или вращение Земли.

И здесь возникает не отрицание, а вопрос:

в какой момент реконструкция превратилась в знание о факте?

Мы не наблюдали происхождение человека.

Мы не имеем записей этого процесса.

Мы не можем вернуться в прошлое и проверить его ход.

Мы имеем:

– находки,

– интерпретации,

– логические цепочки,

– сопоставления,

– вероятностные выводы.

Всё это – важные элементы научного мышления. Но ни один из них сам по себе не даёт того, что обычно подразумевается под словом «было». Прошлое не наблюдается. Оно реконструируется. И между реконструкцией и утверждением «так всё и произошло» лежит философический зазор, который почему-то редко обсуждается.

Этот зазор не технический.

Он не связан с нехваткой данных.

Он онтологический.

Когда мы говорим о настоящем, мы имеем дело с тем, что происходит.

Когда мы говорим о прошлом, мы имеем дело с тем, что мысленно восстановлено.

И вот здесь возникает главный источник недоумения:

почему восстановленное воспринимается как увиденное?

Почему логически связанная версия начинает звучать как непосредственное знание?

Почему гипотеза, даже самая стройная, перестаёт восприниматься как гипотеза?

И почему сомнение в этом воспринимается не как философский вопрос, а как недостаток образования?

Почему все переворачивается с ног на голову? Причем, до такой степени, что умный теперь выглядит глупым из-за того что не верит многому из того что утверждается.

Возможно, дело не в злонамеренности (хотя и ее не стоит исключать как вариант).

И не в стремлении обмануть.

Скорее всего, причина глубже.

Человеческое мышление плохо переносит незавершённость.

Ему трудно жить в состоянии «мы не знаем, как именно».

Оно тянется к целостной истории, к связному рассказу, к объяснению, которое закрывает вопрос.

И чем авторитетнее источник, тем легче происходит эта подмена.

Если объяснение звучит научно, если оно поддержано институциями, если оно встроено в систему образования, оно перестаёт восприниматься как версия. Оно становится фоном. А фон редко подвергается сомнению.

Так возникает особый тип уверенности, который можно было бы назвать учёным суеверием.

Не в грубом, а в тонком смысле.

Раньше говорили: «так было, потому что так сказано».

Теперь говорят: «так было, потому что это доказано».

Но философский вопрос остаётся тем же:

что именно мы называем доказательством, когда речь идёт о том, чего никто не видел?

Это не критика науки.

Это попытка понять, как она начинает выполнять функции, которые выходят за пределы её собственных возможностей. Как описание процессов превращается в рассказ о происхождении, а рассказ – в картину мира, не допускающую альтернативных вопросов.

Я не утверждаю, что человек не возник в ходе эволюции.

Я утверждаю лишь одно:

я не понимаю, как из ограниченного знания возникает безусловная уверенность.

И это непонимание не ослабляет мышление.

Оно, напротив, возвращает его к жизни.

Потому что там, где понимание перестаёт вызывать вопросы,

оно слишком легко превращается не в знание,

а в привычку считать, что вопрос уже закрыт.