Читать книгу Философия непонимания понимания - Герасим Авшарян - Страница 4

Как всё начиналось

Если попытаться проследить, как человек вообще начал мыслить, то почти неизбежно приходится вернуться к одному из самых странных и значительных переломов в истории культуры. Примерно в VI веке до нашей эры в разных частях мира возникает нечто новое: человек начинает объяснять мир не через легенду, а через рассуждение.

До этого мышление тоже существовало.

Но оно существовало в иной форме.

Мир объяснялся через мифы, предания, священные истории.

Гром гремел потому, что такова воля богов.

Мир возник потому, что он был создан.

Порядок существовал потому, что он установлен свыше.

Эти объяснения не были наивными в бытовом смысле. Они были целостными. Они давали человеку ориентиры, смысл, место в мире. Но в них почти не было дистанции между рассказом и истиной. Легенда не нуждалась в доказательствах – она была формой понимания сама по себе.

И вот в какой-то момент происходит разрыв.

Человек начинает спрашивать:

а если мир устроен не так, как о нём рассказывают?

а если за явлениями стоят не образы, а принципы?

а если реальность можно понять, не опираясь на предание?

Так рождается философия.

И в своём начале это был по-настоящему прогрессивный шаг.

Отказ от легенды означал не потерю смысла, а приобретение свободы мышления.

Человек впервые попытался мыслить сам, не ссылаясь на авторитет прошлого. Он начал искать основания, а не пересказывать истории. Он стал различать объяснение и рассказ.

Это был огромный шаг вперёд.

Но именно здесь возникает вопрос, который редко задают:

а что произошло потом?

Отказавшись от одних легенд, не создал ли человек другие – только в иной форме?

Не заменил ли он мифологическое объяснение научным, сохранив при этом саму структуру уверенности?

Новые объяснения уже не говорили языком богов.

Они говорили языком причин, законов, процессов.

Но по своей функции они всё чаще начинали выполнять ту же роль – давать завершённую картину мира, в которой всё уже объяснено.

Разница была существенной, но не полной.

Легенды ушли – потребность в завершённости осталась.

Особенно это заметно там, где речь заходит о начале всего.

О происхождении мира, жизни, человека, сознания.

Если остановиться и посмотреть честно, обнаруживается странная вещь.

На самом деле никто сегодня точно не знает:

– как именно возник мир;

– существовал ли в начале разум, положивший ему начало;

– или же материя каким-то образом возникла сама и все так завертелось, что появилось сознание, которое столь же бесследно исчезнет.

Все эти варианты существуют.

Ни один из них не может быть окончательно доказан.

Ни один не может быть окончательно исключён.

И всё же в образовательных системах, в массовом сознании и в культуре в целом часто создаётся впечатление, будто вопрос решён. Не как рабочая гипотеза, не как модель, а как окончательное знание о том, «как всё было».

Почему?

Почему вместо честного признания множества возможных объяснений чаще предлагается одна линия, одна история, один вывод?

Почему ребёнку редко говорят: «мы не знаем наверняка», но часто говорят: «мы знаем»?

Здесь особенно показателен один логический скачок, который почти не обсуждается.

Наличие эволюционных процессов часто воспринимается как аргумент против существования Создателя. Как будто эти две идеи исключают друг друга. Но философски это далеко не очевидно.

Если допустить существование разумного начала, то эволюция вовсе не выглядит проблемой. Напротив – она могла бы быть самым элегантным способом творения. Запустить процесс, задать законы, а дальше позволить миру разворачиваться самому. С точки зрения замысла это даже проще, чем непрерывное вмешательство.

И всё же в массовом мышлении почему-то закрепляется иная связка:

есть эволюция – значит, нет Создателя.

Откуда возникает эта уверенность?

Почему один возможный вывод становится единственно допустимым?

Эта глава не утверждает, что здесь есть злой умысел.

И не утверждает, что кто-то намеренно вводит других в заблуждение.

Вопрос ставится мягче – и от этого, возможно, сложнее:

о чём говорит сама склонность к такой уверенности?

О наивности?

О психологической потребности в простой картине?

О недостатке философической осторожности?

О трудности честно сказать: «мы не знаем»?

Или о совокупности всех этих факторов сразу?

Когда легенды сменяются теориями, но структура уверенности остаётся прежней, мышление делает лишь половину пути. Оно меняет язык, но не всегда меняет отношение к собственным выводам.

Возможно, именно здесь и проходит граница между подлинным мышлением и его имитацией.

Не в том, какое объяснение предлагается,

а в том, как к нему относятся.

Философия когда-то началась с отказа принимать легенду за истину.

Но, возможно, её работа ещё не завершена – если новые легенды просто стали говорить на более сложном языке.