Читать книгу Пломбир с шоколадной крошкой - Хелена Хейл - Страница 5

– Мисс Джеферс?

Я вздрогнула и подняла глаза на профессора Линдмана. Ему было пятьдесят шесть лет, но ничто в его внешности не указывало на возраст. Ни седины, ни морщин. Линдман всегда выглядел превосходно, словно после каждого рабочего дня посещал спа, а затем элитный гольф-клуб.

– Простите?

– Мне повторить вопрос? – растягивая согласные, спросил он.

О черт, он задавал вопрос? В моей голове играл воображаемый музыкальный центр, а фантазия отправила меня в музыкальный клип собственного сочинения.

– Понятно, – недовольно вздохнул он. – Напомните нам, пожалуйста, мисс Джеферс, что такое социальный конфликт, его сущность, условия, причины.

– Это высшая стадия противоречий, которая возникает между людьми или социальными группами. Причины: убеждения и личные интересы. Например, когда человек отстаивает свои интересы, услышав, как их обесценили. Также конфликт из-за способа удовлетворения потребности. Например, когда Майк Рот справлял нужду на только что высаженной клумбе на территории кампуса, за что тут же получил порицание со стороны педагогического состава и некоторых девушек.

Студенты хохотнули, вспоминая тот день, профессор Линдман поморщился и нахмурился.

– Общественная дезорганизация – третья причина. Несмотря на то что мы живем в двадцать первом веке, она все еще актуальна. Это проблема социального неравенства. По цвету кожи, происхождению, материальному достатку.

Студенты закивали, в основном темнокожие, полукровки и азиаты.

– Хорошо, мисс Джеферс.

Социология закончилась, и я пошла в столовую. По пути на телефон пришло сообщение от Барбары:

Каталина, лови расписание!

И вложенный файл с таблицей. Я тут же его открыла.

– Вот черт! – шепнула я себе под нос.

Расписание было составлено на месяц вперед, то есть до двадцать девятого ноября. Всего две тренировки совпадали с расписанием по балету, и все же я остро ощутила назревающую проблему. Наступит день, когда мне придется выбирать. Предпочитая не думать о предстоящем решении сейчас, я достала из сумки истрепавшийся флаер, который в среду получила от Холли. Кастинг. Второе ноября. Теперь, когда Холс удалось вселить в меня надежду на то, что я способна на большее, что еще есть шанс ухватиться за хвост упорхнувшей из рук мечты, я не могла упустить возможность. Концерт в восемь вечера. Успею ли я вернуться из Филадельфии к началу? Поезд едет около двух часов. Кастинг может затянуться. Черт, черт, черт!

– Кошечка! Эй, Кэт! – Кажется, это был Бэнкс, баскетболист. В повседневной одежде его не узнать – такой деловой. И высоченный, хоть на табуретку вставай, чтобы слышать, что он там вещает со своих высот.

– Привет! – махнула я. – Не знаешь, где Холли?

– Она там же, где все. На презентации Аштона Холла.

– Аштона Холла?! – Я громко ахнула. Как я могла пропустить появление столь привлекательной личности?!

– И что вы все находите в этой белобрысой кукле… – закатил глаза Бэнкс, увидев мою реакцию.

Ничего не говоря в ответ, я тут же встала, закинула на плечо сумку и поспешила к выходу.

– Эй, ты что, даже не поешь? – крикнул он вдогонку.

– Мне не хочется! – Я почесала нос. – До встречи!

В главном здании университета, в холле, высокие окна которого были покрыты красивейшими витражами с преобладающим синим цветом, собралась огромная толпа, сквозь которую я еле протиснулась. Последние два дня занятия проходили в разных корпусах, и я не заметила, что здесь, оказывается, уже все было подготовлено к встрече с выдающимся выпускником и инвестором: организовали небольшую сцену, которую оцепили специальным ограждением, развесили плакаты с тезисами, которые, похоже, будут иметь отношение к его выступлению.

Аштон Холл, как только выпустился из Принстонского университета, создал фонд, в котором ежегодно разыгрывал пять стипендий на разные факультеты. На большом зеленом плакате, прямо за сценой, висело изображение самого Холла и его отца. В холле было очень шумно: толпа гудела, техники настраивали микрофон. Я пыталась выискать Холли и заметила кислотно-желтое пятно у сцены. Мне отдавили пальцы на ногах и несколько раз пихнули локтем, пока я пробиралась к подруге.

– Холс? – окликнула я.

– Кэтти! – взмахнула она руками, и ее новые неоново-зеленые ногти ослепили ближайших зрителей.

– Ты что, фанатка Аштона Холла? – усмехнулась я.

– Нет, милая, он для меня слишком белый, – подмигнула Холли.

И в этот момент Аштон поднялся на сцену. Думаю, женской половине было плевать, что он там собрался презентовать, они хотели воочию узреть этого Аполлона. Ему действительно подходило описание слишком белый. Волосы Аштона были выкрашены в платиновый блонд, белая рубашка сияла чистотой, темно-синий костюм кричал о богатстве. Кожа его была мраморного аристократичного оттенка. В общем, он и впрямь был Мистером Совершенством с набитыми карманами. Отчего-то мне уже не хотелось его слушать, достаточно было полюбоваться этим лоском, чтобы мгновенно почувствовать себя ущемленной.

– Холли, мы действительно будем слушать презентацию? Потом ведь выложат пост с главными темами и цитатами.

Аштон взял микрофон и пробежался взглядом по толпе. Его выразительные губы растянулись в улыбке.

– Привет, студенты Принстонского университета!

Зал взорвался аплодисментами.

– Да, ты права, пойдем отсюда. – Холли подтолкнула меня к выходу. – Дышать нечем. Ты искала меня или тоже хотела поглазеть на Аштона?

– И то и другое. Я подумала, что еще не отблагодарила тебя за все, что ты успела для меня сделать, и хотела пригласить на обед в «Эспачо», – улыбнулась я, когда мы вышли к скверу.

Опавшие листья объяли землю, словно алые языки пламени. Желтые, оранжевые деревья придавали красок серому каменному зданию университета. Сквер был на удивление пуст, похоже, большинство студентов сейчас торчали в холле на презентации.

– Ну, пойдем. – Холли взяла меня под руку. – Мне всегда было интересно, почему девушки вообще хотят быть с такими, как Аштон.

– Ты точно внимательно его рассмотрела? – Я хохотнула, мы свернули к пешеходному переходу.

– Детка, он, конечно, прекрасен, но разве не очевидно, что с его внешними данными и финансами ни о какой моногамии и речи быть не может? – Холли приподняла бровь и, как всегда, манерно сжала губы.

– Как предвзято! – театрально воскликнула я.

– Давай, разубеди меня!

– Насколько я знаю, Реймонд Беннет стал его сводным братом, то есть, по сути, у них общее состояние, но он уже который год предан одной девушке, – привела пример я. – А вот насчет всяких рэперов или спортсменов я такого сказать не могу. У них словно мозг запрограммирован иметь все, что обладает формами.

– Скорее другой орган, – рассмеялась Холли. Смех ее был оглушительным и заразительным.

Мы плюхнулись на диваны в «Эспачо», за тот же столик, где сидели в среду. Официантка подошла к нам, пока мы снимали верхнюю одежду.

– Слушаю вас.

– Джинджер, мне как всегда, – отмахнулась Холс.

Джинджер кивнула и ручкой задвигала по листку.

– Вам?

– Э-э… – я даже думать не стала, – то же, что и ей.

– Хорошо. Напитки принести сразу?

– Да, – единогласно решили мы.

– Слушай, – задорно заговорила Холли, как только Джинджер скрылась на кухне, – завтра ночная вечеринка в честь Хеллоуина и Дня мертвых. Ты уже решила, в каком костюме пойдешь?

– Я еще не решила, пойду ли вообще.

Холли выпучила глаза и принялась делать вид, что собирает вещи и сваливает.

– Ладно, сядь на место! – рассмеялась я. – Это будет моя первая вечеринка за два с половиной года обучения, так что мне немножко страшно. Я думала над тем, чтобы пойти, и даже выбрала традиционный мексиканский наряд, но пока не уверена, что решусь. А ты?

– Честно скажу, мне не нравятся студенческие вечеринки, особенно в коммунах, потому что чаще всего они заканчиваются заблеванными газонами и плачущими первокурсницами, но это же Хеллоуин! Я просто не могу пропустить возможность нарядиться в воплощение своего внутреннего я, – щелкнула пальцами Холс.

– В кого же?

– В Женщину-кошку, дорогая, на кого еще я могу быть похожей?

Я хихикнула. Джинджер принесла нам еду и напитки, так что мы с Холли ненадолго умолкли, поглощая божественную пищу. Я не знала, следовало ли говорить подруге, что Барбара мне рассказала о ее брате. Ведь Холс, зная о моей трагедии, никогда не принималась ее обсуждать. Усердно пережевывая еду, я смотрела на Холли и раздумывала, как сформулировать свою речь максимально тактично и не получить ногтем в глаз.

– Боже, она тебе все выложила, – закатила глаза Холли, вытирая рот салфеткой.

– О чем ты? – потерла я нос.

– Барбара. Рассказала про Джейдена. Вот мой тебе совет: научись контролировать эмоции и мимику лица. Так и вижу в твоих глазах: «Бедная, бедная девочка, как бы осторожнее ее пожалеть». – Холс грустно усмехнулась. – Все в порядке, мы можем об этом поговорить, я не забьюсь в истерике.

– Ты наверняка знаешь о Лусии, но никогда не поднимала эту тему, – напомнила я. – Мне неловко задавать тебе вопросы и в то же время хочется тебя поддержать.

Холли положила свою ладонь поверх моей руки и тепло улыбнулась. Такого нежного и доброго взгляда я у нее еще не видела. В основном она ходила с выражением лица в духе «Схавали, сучки?». В «Эспачо» пятничный вечер проходил громко, почти все столики были заняты, но наш находился в самом углу, так что я отлично слышала Холли:

– Мы с Джейденом все детство воевали, как, в принципе, и большинство братьев и сестер. Но оскорблять и дубасить друг друга имели право только мы, если кто-то левый обзывал меня или трогал брата, то тут же получал от нас обоих. Джейден был старше на три года, и это было прекрасно – ощущать себя младшей сестренкой, о которой есть кому позаботиться. Родители у нас, мягко говоря, безответственные. Мы родом из Техаса, и если ты помнишь историю о техасских закрытых клубах, двумя из которых владели Беннет и Холл, то как раз там подрабатывал мой брат. Он не мог позволить себе оставить меня голодной, хотя выбивался из сил, я-то видела. Потом он встретил девушку, она занималась хип-хопом и открыла ему мир танцев. – Холли рассказывала так воодушевленно, что мне самой передалась эта бессмертная любовь к Джейдену.

– Вот и меня подсадил. А я танцами загорелась еще сильнее, ведь Джейден восторгался своей девушкой и ее миром, а я создала свой танцевальный мир. Мы несколько раз выступали на самых популярных конкурсах по хип-хопу, первое место заняли только однажды, как раз перед смертью Джейдена.

Теплые карие глаза Холли увлажнились, но она продолжала широко улыбаться и погружать меня в сумбурный поток своих воспоминаний.

– Думаю, нет смысла рассказывать о самой… кончине. Классическая ситуация: черный район, убит темнокожий парень, всем на это плевать, ведь темнокожие сами виноваты в своих смертях, в презрении на протяжении веков, в опасных связях и бла-бла-бла. Хотя все было иначе… – На столик капнула слеза, но лицо Холли не дрогнуло. – Он оказался не в том месте не в то время. Спешил на их годовщину с Кейси, а в нашем «темном» районе можно приобрести многое по более выгодной цене, сама понимаешь почему. Хотел выбрать ей достойный подарок. Полгода копил, чтобы не упасть в грязь лицом, уж я-то знала, как тяжело ему было. Джейден позвонил мне и предупредил, что понадобится моя помощь в выборе, чтобы я держала телефон под рукой. Однако, когда в последующие два часа брат так и не перезвонил, я почуяла неладное. – Холли прокашлялась, взгляд стал жестче, она принялась крутить картошку в соусе. – В тот вечер была погоня. Из обеих машин стреляли друг в друга, но попали в мимо проходящего Джейдена. Такой вот нелепый конец у одного из самых чудесных людей, когда-либо живших на этой чертовой, расистской, эгоистичной и алчной планете. Знаешь, что самое мерзкое? Гады, которые первыми подбежали к раненому брату, обчистили его. Черт, ведь он так старался!

Холли стукнула кулаком по столу, и я вздрогнула от неожиданности. Ощутив влагу на щеках, я вдруг осознала, что и сама плачу от вопиюще несправедливого конца жизни Джейдена.

– Знаешь, я не умею подбирать правильные слова в таких ситуациях. Мне было тошно принимать тысячи соболезнований и жалостные взгляды после смерти Лусии. Выскажу только одну мысль, которая пришла ко мне за годы горестного забвения: жизнь как волшебный цилиндр, никогда не знаешь, что оттуда вылезет и вылезет ли вообще. Кое-что известно наверняка: все это проделки одного фокусника, который не хочет открывать своих секретов.

– Я в философии не сильна, кошечка, поэтому скажу так: жизнь – та еще несправедливая сука. Вы с сестрой попали в аварию, да? – спросила Холс, и на лбу у меня выступил пот.

– Да. Мы возвращались с гастролей на микроавтобусе… по радио играла Мэрайя, и боже, ты бы знала, как я дрожу в рождественский сезон, когда она играет из каждой чертовой колонки… – фыркнула я, помешивая трубочкой коктейль. – В нас врезался пьяный водитель. Влетел в тот бок, где сидели мы с Лусией. А ведь если бы у окна была я, Лу могла бы осуществить свою мечту. Ходила бы вместо меня по кампусу, выделялась бы на всех балетных выступлениях, а потом ей предложили бы место в какой-нибудь престижной французской труппе.

– А, так вот почему ты выбрала роль балетной пачки, – кивнула Холли. – Все ясно. Я тоже слетела с катушек после смерти Джейдена. Не смогла вернуться в студию и в команду.

– С катушек я не слетала, мне просто стало наплевать на всех и на все. В особенности на себя и свои интересы. Пока не объявилась ты. – Я искренне улыбнулась новоиспеченной подруге. По крайней мере, мне бы хотелось ближе сдружиться с Холс, она нравилась мне с каждым днем все сильнее.

– Я как услышала твою историю, сразу обо всем догадалась. А сначала никак не могла разобраться, почему ты не возвращаешься на баскетбольную площадку.

– Не могу отказаться от балета. Мне кажется, так я предам и Лу, и отца, и бабушку, и маму. – Я никогда не говорила об этом вслух, потому немного смутилась, когда откровение сорвалось с языка.

Холли долго смотрела мне в глаза, но так и не нашла что сказать. Когда Джинджер пришла за пустыми тарелками, я попросила счет и уже через минуту заплатила за нас обеих. Мы вышли из кафе и медленным шагом направились к кампусу. Было странно идти в тишине, ведь Холли редко сохраняла молчание, скорее из кожи вон лезла, лишь бы не молчать.

– Знаешь… – наконец заговорила она, когда мы подошли к моему общежитию.

– Не вздумай пороть чушь по типу «Пути Господни неисповедимы».

Холли рассмеялась и ткнула меня в бок. Удар у нее тяжелый, я еле устояла на ногах.

– Все испортила! А я хотела поумничать! Ладно, черт с ним, ты права, все это чушь. Ни о каком Господе не шло и речи после смерти Джейдена. Больше тебе скажу, я перестала посещать воскресные службы. Как я могла идти к Нему, если Он забрал у меня брата?! Меня осуждали, пытались переубедить как раз этими избитыми фразами. Да какие к черту неисповедимые пути? Это жизнь, и каждый день в этом мире умирают десятки светлых людей, а мрази похуже Теда Банди продолжают шарахаться среди нас. Если это пути Господни, то увольте, мы с ним не подружимся, – вскинула руки Холс.

– Слышала бы тебя учительница моей воскресной школы, облила бы святой водой, – тепло улыбнулась я. – Но ты права. Такие бессмысленные потери отбирают веру, и не важно, в кого именно: в себя, в Бога, в людей. И если бы пару недель назад меня спросили: «Как ты научилась жить дальше?», я бы ответила: никак. Я не научилась и уж тем более не жила. Существовала в запрограммированной рутине. А теперь хочу жить, Холли, и мне от этого ужасно стыдно.

– Эй, детка! – Холс резко встала передо мной и приподняла пальцами мой подбородок. – Стыдно должно быть водиле, который въехал в ваш микроавтобус, но уж точно не тебе. Мы все когда-нибудь умрем, окей? Каждый из нас в свое время. Так проведи же это время так, как хочется тебе. Ты не обязана жить мечтами своей сестры. Как бы жестоко это ни было, но ее жизнь закончилась.

– Спасибо, Холс. – Я улыбнулась краем губ, заглянув в глаза подруги – глаза цвета растаявшего шоколада. – Помнишь, как на Скарлетт О’Хару ополчились, когда в период траура она позволила себе прийти на танцы и, более того, рискнула станцевать?

– И?

– Все осуждали ее. В те времена, по-моему, не меньше года следовало прятаться в четырех стенах за черной вуалью. Вот и я испытываю что-то подобное, будто все ждут от меня слез, а я…

– О-о-о, крошка, ты серьезно решила вспомнить времена рабства? Может, еще об устоях пятнадцатого века поговорим? – усмехнулась Холли, я же почувствовала себя неловко. Совсем не подумала об ужасах тех времен.

– А разве общество изменилось, Холс? Иногда мне действительно кажется, что мы застряли где-то там, просто гаджетами обзавелись и голубей почтовых распустили.

– Ладно, твоя правда. Но запомни: в этой жизни ты никому ничего не должна – пока не родишь, ясен перец, хотя моя мамочка и тут поспорила бы, – да и тебе никто ничего не должен. Как только смиришься с этим, а также с тем, что каждому из семи миллиардов людей друг на друга глубоко начхать, станешь чаще обращать внимание на свои истинные потребности и желания. Все, чао, крошка, до встречи на вечеринке!

* * *

Джун уехала со своим парнем на выходные к родителям. Так было сказано в короткой записке на обрывке бумаги, которую она оставила поверх горы грязной посуды. Наверное, пыталась извиниться за свинарник. Обрадовавшись одиночеству, весь субботний день я провела за уборкой, затем сходила в салон, чтобы обновить мелирование и стрижку, сделала ногти аквамаринового цвета, вернулась домой и под «Tell me», композицию P. Diddy и Агилеры, кружилась по комнате.

С восьми до девяти вечера я просидела у самодельного алтаря, глядя на фото мамы и Лу. Поправила бархатцы, зажгла свечи, попросила у самых близких мне людей прощения за все и приказала обязательно явиться ко мне сегодня по дороге из цветов. Хотя бы во сне.

Разговор с Холли придал мне решимости, поэтому, когда около десяти вечера пришла пора наряжаться в карнавальный костюм, я почти избавилась от сомнений. Облачилась в традиционное мексиканское платье алого цвета с черным тугим корсетом, подчеркивающим талию и грудь. Завив волосы крупными волнами, я вставила в них ободок с черными шипами, достала краски и принялась наносить грим в честь Дня мертвых. Долго пришлось провозиться, пока из зеркала на меня не посмотрело до ужаса красивое лицо скелета. Прихватив большой красно-черный веер, я накинула пальто и вышла на аллею кампуса. До начала праздника и вечеринок оставался всего час, вокруг сновали оборотни, Бритни Спирс, Супермены, ведьмы, вампиры и прочие интересные персонажи.

У меня слегка подрагивали коленки. Я давно мечтала оказаться в центре такой грандиозной вечеринки, но совесть не позволяла, а сейчас, скрывая лицо под маской, я чувствовала себя более уверенно и раскованно. Мы с Холли договорились встретиться у коммуны, где некогда был главным Аштон Холл. Заприметив латексный костюм, я покатилась со смеху – она все-таки вырядилась Женщиной-кошкой!

– Эй ты, пантера, не приближайся ко мне! Я твои феромоны сексуальности издалека почуяла, вот-вот отобьешь от меня всех мужиков! – хохотала я, пока не получила по запястью латексным хвостом. – Ай!

– Мяу, крошка, тебя не узнать! Выглядишь сногсшибательно! Я вот что предлагаю, давай здесь напьемся как следует, а после сходим на главную площадь. Рядом со сценой обещали концерт, может, потанцуем?

– Идет! – Я широко улыбнулась красными губами, протянула Холли руку, и мы ступили на порог коммуны.

В целом все было так, как я и представляла: куча пьяных тел, дурацкие игры, громкая музыка, но мне было чертовски весело! Никогда не была противницей алкоголя, хотя в последний раз выпивала еще с Лусией. В тот момент, когда перед глазами все поплыло, я нашла Холли и попросила уйти из коммуны, чтобы не усугублять свое состояние. Мы направились к главной площади. Холли с напускной угрозой размахивала своим хлыстом, а я покатывалась со смеху, глядя на испуганных прохожих.

Все вокруг казалось нереальным. Нет, не от алкоголя! Десятки ярких студентов и гостей окружали нас с Холли. Все скамьи аллеи были заняты разными компаниями. Люди танцевали, смеялись, вели громкие дискуссии, ели устрашающие сладости в форме глаз и пальцев, заматывали тех, кто пришел без костюмов, в туалетную бумагу, создавая мумий. С каждым шагом все громче звучала музыка – на площади соорудили мини-сцену, на которой выступал живой оркестр! Сказочная, волшебная атмосфера царила в кампусе!

Оркестр сразил нас наповал. Все музыканты были разрисованы под стать мне, то есть были в образах скелетов. Трубач бегло перебирал пальцами, барабанщик кивал в такт ударам, гитаристы прыгали по маленькой сцене, завлекая всех вокруг, одной мелодией заставляя поддаться танцу. Когда мы подошли ближе, мужчина за пианино повернулся к нам, проведя пальцами по краю черного цилиндра, затем вскочил с табурета и протянул мне руку.

– Что?..

– Иди, крошка!

Холли, наверное, хотела слегка подтолкнуть меня к сцене, но не рассчитала сил и буквально швырнула в объятия пианиста. Тот мгновенно подхватил меня за талию и поставил на сцену. Должна признать, вместе с оркестром я смотрелась гармонично. Мелодия затихла, все музыканты смотрели на меня, большинство студентов замерли, удивленные тишиной. Я и сама уже хотела возмутиться, но тут барабанщик начал отбивать бит, его подхватил трубач, чуть погодя вступил пианист, и я узнала ее: это была горячая, страстная мелодия песни «Smooth».

– Ну-ка зажги, детка! Эй, слышали, это моя девочка! – вопила Холли.

Мне что же? Танцевать? На виду у всего Принстона? Сердце ударилось о ребра, словно подталкивало к танцу, мозг же лихорадочно твердил: «Уходи со сцены, тебя могут увидеть девочки из труппы!» Но я уже раскрыла веер, уже занесла его перед лицом и поплыла по музыкальным волнам, гонимая страстью. Длинная алая юбка летала из стороны в сторону, развевалась, рисуя в воздухе красивые узоры. Веер то порхал, прикрывая свою хозяйку, то с треском раскрывался, словно требуя оваций. Я летала, парила, не слыша оглушительных аплодисментов, не обращая внимания на комплименты и выкрики толпы, меня окутала музыка, забрала к себе навечно!

На меня смотрели сотни глаз, но внезапно ближе к концу мелодии я ощутила один-единственный взгляд. Такой, будто кто-то пробирается цепкими пальцами под рубашку, от которого выступают мурашки и встают дыбом волосы, от которого хочется бежать, нестись без оглядки! Этот взгляд может оставить от тебя лишь пепел. Я даже на секунду остановилась, чтобы оглядеть зрителей, но ни от кого не ощутила той самой энергетики. Мне стало не по себе, и я спустилась со сцены под финальные ноты…

* * *

Вот и наступило второе ноября. В воскресенье, после того как мы с Холли очнулись ближе к вечеру в моей комнате, первым делом записали меня на кастинг. Ее так впечатлила моя минута славы в праздничную ночь, что она готова была собственноручно связать меня и доставить на кастинг в случае моего отказа. Только вот… выступление и меня зарядило необъятными амбициями и трепетными грезами. Долго уговаривать меня не пришлось.

В понедельник утром Холс заставила меня прикинуться заболевшей. Я посетила тренировку у Барбары, а вернувшись домой, притворилась полумертвой. Так, через Джун, я передала декану, что чем-то отравилась, а затем написала миссис Уайтстоун, что постараюсь не опоздать на вечерний концерт. Если на концерте будет декан, а я все же на него успею, то притворюсь, будто выпила лекарство и чудесным образом поправилась.

Холли прочла мне целый инструктаж о том, как обычно проходят кастинги, чего ожидать, на что даже не рассчитывать, велела не унывать и показать себя в лучшем виде. Она без конца припоминала мне неожиданное выступление на главной площади университета.

– Когда ты станешь звездой, только попробуй не упоминать свою подружку Холли в каждом интервью, знаешь, что я могу сделать своими ногтями… – снова и снова говорила она, будто я блистала так, что покорила всю Америку.

Но пока я ехала в поезде до Филадельфии и листала ленты социальных сетей, наткнулась не на одно, а сразу на семь видеороликов со своим триумфом. Заголовки гласили:

«Загадочная незнакомка»,

«Завораживающая мексиканская банда»,

«Кровавая, страстная дева».

И мой любимый: «Скелет с формами поразил кампус». Комментарии я намеренно не читала, боялась, что кто-нибудь вычислит мою личность, тем более рядом со сценой вопила Холли. Вся надежда была на костюм и грим. Пересматривая одно из видео, я поднесла телефон чуть ли не к носу – это был тот самый момент, когда я ощутила требовательный, таинственный взгляд. Перематывала ролик то назад, то вперед – никого подозрительного в толпе не заметила, однако даже мое лицо в тот миг выражало внезапный испуг и недоумение. Передернувшись, я заблокировала телефон, и, покачивая ногой, продолжила смотреть в окно до конца поездки.

В десять тридцать утра я уже шла по Мемфис-стрит. Холли составила мне образ, указав, что следует выбрать что-то наиболее сексуальное и в то же время не откровенное, что-то, что могло бы свести с ума во время танца, но не казалось броским при встрече. Учитывая древность моего гардероба, задачка оказалась не из легких.

Холли помогла мне сделать более мелкие кудри. Уложив волосы и придав моему лицу свежести натуральным макияжем и глянцевым блеском для губ, она швырнула на постель шорты и укороченную футболку. Шорты эти я носила лет в двенадцать, потом выросла из них, но выбросить рука не поднялась.

– Ну-ка примерь, – велела Холс, хрустя чипсами.

– Да я в них не влезу! – взвыла я.

И все же шорты сели отлично. Они стали коротковаты и оголяли самую аппетитную часть ягодиц. К черному низу был подобран белый закрытый топ, оголяющий пресс и подчеркивающий талию. Белый цвет отлично сочетался со смуглой кожей. Обувь я выбрала сама – танцевать мне удобнее всего было в «рибоках». Собрав сумку, я надела спортивный костюм, теплую куртку, потому что с наступлением ноября заметно похолодало, и отправилась в короткое путешествие.

Однако в Филадельфии было теплее, пришлось тащить и сумку, и куртку в руках. Забежав за мороженым и арбузным лимонадом, я, словно многорукая богиня Лакшми, плелась к спортивному залу. Очередь на кастинг начиналась за углом. Что ж, не зря я взяла с собой перекусить, стоять придется долго.

Бегло осмотрев других девушек, я ощутила себя пустым местом. Ладно, не зря же я потратила деньги на билет и прогуляла пары! Как станцую, так станцую. Плевать. Ко мне постепенно возвращался истинный темперамент и настрой. Я снова почувствовала укол совести и уткнулась в телефон.

Через двадцать минут я стала третьей в очереди. Солнце скрылось за облаками, и появилась возможность разглядеть местность: жуткий был уголок, почти кричащий о бедности. Он ничем не отличался от моего района в Джерси-Сити. Куча маленьких магазинчиков, гаражи, напротив зала небольшая парковка, под завязку забитая машинами.

– Имя? – так громко и резко спросил верзила-охранник, что я вздрогнула.

– Каталина. Каталина Джеферс, – пропищала я.

– Номер сорок семь. По коридору налево, упрешься в зеркало, дальше направо – там раздевалка. Как будешь готова, иди в тренажерный зал. Сам кастинг проходит в комнате для групповых занятий. Свой номер услышишь по громкоговорителю, – монотонно проговорил охранник и сразу перевел взгляд за мою спину. – Имя?

Повторяя в голове краткую инструкцию, я прошла в раздевалку. Зажмурившись, чтобы не завидовать телам других девчонок, я переоделась, поправила прическу и пошла в тренажерный зал. Здорово, что именно его сделали зоной ожидания, – можно было позаниматься на свободном тренажере и скоротать время с пользой. Как оказалось, кастинг был устроен не только для девушек, но и для парней, но они проходили в другой очереди и просматривали их в другом зале. Наверное, их оценивали женщины.

– Номер тридцать! – прошипел громкоговоритель.

Еще шестнадцать человек передо мной. Неплохо, я-то думала, застряну здесь надолго. В зале из-за гомона девушек не было слышно музыки, которую включали во время кастинга. Жаль, хотелось быть готовой ко всему. Когда Номер Тридцать вернулась в зал, то предупредила:

– Врубают две песни, чтобы вы смогли переключиться от одного стиля к другому. В жюри сидят четверо мужиков, включая самого ВиДжея! – Имя его она произнесла ультразвуком. – Как он шикарен, боже! Ладно. Удачи всем!

Мы дружно поблагодарили Номер Тридцать и продолжили менять тренажеры. С приближением своей очереди я все сильнее нервничала. На сорок втором номере я решила отойти в туалет, чтобы прийти в себя.

Выйдя из туалета, я подошла к кулеру. Коридор был совершенно пуст. Я хотела поскорее налить с собой воды и бежать на просмотр.

– На просмотр? – спросил низкий, как гром, мужской голос.

Я удержалась, чтобы не подпрыгнуть, и медленно развернулась. Передо мной стоял мужчина с широким торсом, обтянутым белой футболкой, сквозь которую просвечивали несколько татуировок. Подняв глаза, я встретилась с лицом обладателя торса. Вау. Кажется, мне нужно что-то ответить?

– Да. Ты тоже? – спросила я, стараясь не слишком откровенно разглядывать его скулы, серо-голубые глаза и светлую шевелюру. Цвет кожи у него был до того бледным, что были видны синие вены. Вампир, не иначе.

– Типа того. У тебя какой номер?

– Сорок седьмой. Кстати, ты не слышал, какой называли последним?

– Кажется, сорок четвертый, – призадумался он и с таким выражением лица и приподнятой бровью стал еще красивее.

Какой ужас! Я слишком давно не видела красивых мужчин.

– А ты уже прошел кастинг? У вас, наверное, женщины в жюри?

Что такое? Я ведь никогда не разговаривала с красивыми мужчинами! Парни в балете не в счет, даже красавчики отсеивались автоматически. Достаточно мне было своих балетных будней.

– Да, парней просматривают женщины.

– Повезло. А у нас в жюри сам этот, как его…

– ВиДжей Таг? – подсказал он.

– Да. Стыдно признаться, но я не слышала ни одной его песни, – шепнула я, хихикнув.

– Я тоже! – рассмеялся незнакомец. – Думаю, ты не много потеряла. Только зачем на кастинг в таком случае приехала?

– Наверняка слушать там нечего. Очередной рэпер с текстами про титьки, попки, киски. – Перечисляя, я покачивалась в такт выдуманной мелодии, незнакомец прыснул. – А пришла я, чтобы талант свой развивать. Подруга говорит, меня должны увидеть все. Ну, на то она и подруга, чтобы говорить такие вещи.

Что я несу?

– Э-э, так как тебя зовут?

– Волкер. Но друзья зовут меня Вол. – Он протянул мне гигантскую бледную лапу.

– Каталина. Но друзья зовут меня Кэтти. – Я вложила свою ручку в его, и у нас получилось рукопожатие. Теплое, сильное, веющее… чем-то нездоровым, от чего следовало бы бежать. Как и от его глаз. Двух льдинок.

– Приятно было пообщаться, Кэтти, но мне пора. Еще увидимся. – Волкер резко дернулся с места и быстро зашагал прочь.

– Пока… – помахала я его спине. И с чего он взял, что мы увидимся?

Медленным шагом я дошла до тренажерного зала.

– Номер сорок пять!

Ура. Осталось немного. Только теперь я вместо того, чтобы растягиваться и думать о будущем номере, разглядывала свою руку, которой касалась Волкера. Кошмар, какие гадкие мысли!

– Номер сорок семь!

– Ой! – вскрикнула я и поспешила в помещение для просмотра.

Оно было небольшим, но для соло-танца вполне подходило. Покрытие – паркет, на котором преспокойно можно плавно скользить, завершая движение. Естественно, огромное зеркало – кто не любит смотреть на себя во время танца? А напротив – четыре кресла. Номер Тридцать была права, в жюри действительно было четверо мужчин. И одним из них, по всей видимости, был ВиДжей Таг. По центру на кресле, выбивавшемся из заднего ряда, восседал Волкер. Вот же паршивец! Надеюсь, он не посмеет передать мои слова ВиДжею…

– Каталина Джеферс? – спросил низкорослый полулысый брючный костюм, который стоял у входа в помещение.

– Верно, – кивнула я, стараясь не смотреть на Волкера-обманщика.

– Уточните возраст?

– Двадцать один.

– Угу, отлично. Стэн, музыку. ВиДжей, есть пожелания?

– Нет. Включайте что считаете нужным, – ответил уже знакомый голос.

Я обомлела и все-таки уставилась на него. Он сидел ближе всех ко мне и прекрасно видел, как часто поднимается моя грудь. Ну держись, козел! ВиДжей Таг!

– Только не мои песни.

Да что б его! Еще и шутить вздумал! Берегись, рэпер. Сейчас я тебя поставлю в неловкое положение.

Из колонок заиграл припев песни Лил Джона и Тайги «Bend Ova». Не покривлю душой, если скажу, что исполнила лучший тверк и реггетон в своей жизни! Боковым зрением видела, как все мужики покачивали головой в такт, не отрывая глаз от моей задницы. И тут песня резко переключилась, я молниеносно среагировала, узнав мотив – мы с Лусией все детство придумывали «сводящие с ума» танцы перед телевизором, глядя на красавицу Шакиру и пытаясь повторить за ней движения из видеоклипа. Да, это была «La Tortura». Вот я тебе и отомщу, самозванец.

Песню я знала наизусть. Подпевая себе под нос, я вытворяла животом такие вещи, каких сама от себя не ожидала! Плавные переходы от талии к бедрам, раскачивание груди, в общем, все в лучших традициях Шакиры. На финальном припеве я рухнула на пол, колени заскользили в разные стороны, после чего я откинулась назад, двигая талией и грудью. Медленно подползая к Волкеру, или как там его, я раскачивала бедрами, и, когда ногой коснулась его лодыжки, охранник у дверей резко дернулся.

Волкер, сглотнув, поднял руку вверх, словно белый флаг.

И пока Шакира нежно пела «ай, ай, ай-йай-йай…», я падала ему на грудь, волосами щекоча лицо, играя прессом и бедрами так, что у Волкера заискрились глаза. Руки его так напряглись, что вены готовы были лопнуть. Когда музыка оборвалась, мы почти соприкоснулись носами, и меня обдало жаром его дыхания, а также терпким пряным ароматом – смесью древесных ноток и табака.

Все это время Волкер тяжело дышал, сжав руки в кулаки, и не сводил с меня глаз. Я не уступала ему в этом поединке. Ни один из нас не улыбался, никакой легкости, как при встрече у кулера, не ощущалось, только плотное напряжение, осевшее на грудь тяжелым камнем. Молчание длилось бесконечно. Первым очнулся темнокожий парень, сидевший в центре второго ряда.

– Спасибо, мисс Джеферс, вы свободны. Результаты будут на нашем сайте к завтрашнему вечеру, – сказал он, переворачивая лист на своем планшете. Он усердно старался не смотреть на меня.

Оторвав взгляд от Волкера, я посмотрела на часы – вот же черт! Если не убегу сейчас, опоздаю на поезд!

– Спасибо вам, до свидания! – бросила я и побежала к выходу.

Краем уха, прикрывая за собой дверь, я услышала, как Волкер, прокашлявшись, сказал:

– Перерыв десять минут…