Читать книгу Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735) - Игорь Курукин - Страница 7

Глава 1
Московский путь на Восток
Накануне похода

Оглавление

Однако международная обстановка не располагала к подобным акциям. Россия пока не могла завершить уже выигранную Северную войну из-за противодействия вчерашних союзников росту ее могущества. Начавшиеся мирные переговоры были прерваны после гибели Карла XII. В 1719 году английская эскадра пришла на помощь Швеции в Балтийское море; в том же году были разорваны отношения с Австрией, и она вместе с Саксонией и Ганновером заключила антироссийский по духу союз[76].

Пока же Петр I под видом изучения торговых путей на Каспии отправлял туда морских офицеров (М. Травина, К. П. фон Вердена, В. А. Урусова, Ф. И. Соймонова), которые обследовали все побережье от Волги до Гиляна, Астрабада, Мазендерана и устья Куры. «Польза общих торгов, – вспоминал Соймонов, – служила тогда наружным видом сего предприятия, и назначенному в оную посылку офицерам предписано было в инструкции, чтоб они сие намерение везде распространяли, хотя другие словесныя и тайныя приказания до купечества не подлежали»[77].

Моряки не только составляли карту берегов, но и искали удобные места для пристаней. Лейтенант Соймонов и капитан Верден установили, что береговая линия от Терека до Куры годна для вытаскивания плоскодонных судов, и всюду имеются «якорныя места», «однако незакрытая с моря, кроме двух хороших гаваней, а именно: в Апшероне и Баку»; «в Апшероне гавань хороша и в колодезях вода пресная», а в Баку «гавань очень хорошая про всякия суда и от всяких ветров», и от Апшерона до Баку можно ходить «мелкими и большими судами». Именно эти порты являлись, по мнению моряков, единственными на Каспийском море местами, «в коих суда от всех ветров стоять могут безопасно».

На западном берегу моря Петра особенно интересовало устье реки Куры: поручику князю Урусову в 1718 году было приказано при описании этих мест «прилежно осматривать гаванов и рек, а особливо Куры реки»; в следующем году его обследовали Верден и Соймонов. По мнению Соймонова, царь «хотел при устье реки Куры заложить большой купеческий город, в котором бы торги грузинцев, армян, персиян, яко в центре, соединялись и оттуда бы продолжались до Астрахани»; намереваясь «привлечь» в этот город «все купечество из Грузии и Ширвани» и тем сделать его «первым купеческим городом для всего западного берега Каспийскаго моря»[78].

Координация всей «персидской» политики на месте была поручена А. П. Волынскому, пожалованному в полковники и генерал-адъютанты и назначенному астраханским губернатором. В марте 1720 года Петр, находившийся тогда на первом отечественном курорте – Олонецких «марциальных водах», собственноручно указал ему отправить в Шемаху офицера «бутто для торговых дел», а на деле – чтобы тот «туда или назад едучи сухим путем от Шемахи верно осмотрел пути» и особенно «неудобной» участок возле Терков. Самому губернатору этим же указом предписывалось поддерживать контакты с царем Картли Вахтангом VI, чтобы он «в потребное время был надежен нам», а также «при море зделать крепость» с «зелейным анбаром» (пороховым погребом) и «суды наскоро делать прямые морские и прочее все, что надлежит к тому по малу под рукою готовить, дабы в случае ни за чем остановки не было, однако ж все в великом секрете держать»[79].

Последнее распоряжение царь в декабре отменил – точнее, велел подождать со строительством «до предбудущего 1722 году», но зато пот ребовал от губернатора «для пробы» образцы верблюжьей шерсти, «персидских кушаков» и «гилянских рогож». Кроме того, Петра интересовали иранские изюм и шафран, которые он предполагал сбывать в соседнюю Польшу – наблюдательный царь, как опытный коммерсант, заметил, что шляхетский стол не может обойтись без этих «специалов»[80]. Волынский доставил в Петербург «шафранное коренье», и царь повелел посадить его у себя в оранжерее в надежде получить «плод». Губернатору предписывалось купить в Гиляне и разводить в Астрахани померанцевые, лимонные, цитронные, гранатовые и самшитовые деревья, а жителей приучать выращивать виноградную лозу, закупленную в Дербенте и Шемахе. Но климат помешал добиться фруктового изобилия, а почва оказалась непригодной для производства качественных вин.

У царя были и более обширные планы. Стремясь развить по Каспийскому морю торговлю с восточными странами, он хотел поручить организацию этого дела знаменитому парижскому банкиру и генеральному контролеру французских финансов Джону Лоу, который во Франции ввел в обращение бумажные деньги и успешно распространял акции своей Индийской компании. Петр прочитал перевод книги Лоу «Рассуждения о деньгах и торговле» и решил пригласить его на русскую службу.

В январе 1721 года он лично отредактировал наказ находившемуся на русской службе французу, асессору Берг-коллегии Габриелю Багаре де Пресси. Император приглашал «господина Ляуса» в Россию и обещал ему княжеский титул, 200 дворов крепостных, право основать свой город и населить его «иностранными мастеровыми и ремесленными людьми», разрешал иметь 100 человек личной гвардии. При этом Петр рассчитывал, что «господин Ляус» в «восточной России около Каспийского моря» построит города и села, организует заводы и мануфактуры, привлечет иностранных колонистов. Если же Лоу согласится поступить на русскую службу и «российские рудокопные дела також и Персидскую торговую компанию в Российском государстве сам сочинить и учреждать намерен», Петр I готов был сделать его обер-гофмаршалом двора и действительным тайным советником и наградить орденом Андрея Первозванного. Подобных условий русское правительство до того не предоставляло никому из иностранцев, что явно свидетельствовало и о серьезности намерений развивать восточную «коммерцию», и о впечатлении, произведенном на Петра успехами Лоу в начале его карьеры во Франции. Однако планам царя не суждено было осуществиться: к тому времени банк и компания Лоу лопнули, и де Пресси встретился с шотландцем, когда тот уже покинул Францию[81]. Реорганизация восточной торговли не состоялась.

Но Петр не упускал из вида и военную подготовку продвижения на Восток. В декабре 1720 года решено было отправить консулом в Исфахан «зело искусного» Семена Аврамова, а в Шемаху – капитана Алексея Баскакова с геодезистами. Официально они должны были добиваться от местных правителей «всякого вспоможения» российским купцам на предмет беспрепятственной покупки и вывоза шелка-сырца в Астрахань на употребление царского двора. А неофициально им надлежало собирать сведения военного и политического характера, а также установить, «коликое число в тех провинциях (Шемахе и Гиляне. – И. К.) купечества и поселян, и от чего болше пожитки имеют, и в чем их интерес состоит, и что с них собираетца шаху в год доходов». Баскаков получил еще и указание выяснить все о реке Куре: «…откуды течет и как велика и глубока, и ходят ли по ней какие суда и до которых мест, и по той реке какие живут народы»[82].

Одновременно шла и дипломатическая подготовка будущей кампании. В сложной дипломатической игре при стамбульском дворе российскому посланнику А. И. Дашкову удалось убедить турок в опасности для них антироссийского союза Австрии и Саксонии и при поддержке французского посла заключить в ноябре 1720 года «вечный мир». Его условия повторяли старые и тяжкие для России обязательства Прутского мира 1711 года. Единственное, что удалось выторговать, – это разрешение на пребывание в Стамбуле постоянного российского резидента. В июне 1721-го договор был ратифицирован султаном: Россия на время получила свободу рук на юге. Турки даже надеялись на возможный союз с Петром против Австрии[83].

На реальное ослабление Ирана и возросший интерес к прикаспийскому региону со стороны России отреагировали и местные владетели. В 1717 году тарковский шамхал Адиль-Гирей в обращении Петру I выразил готовность по образцу своих «отцов и прародителей» как «покорный раб ваш, всегда с придержанием во услугах ваших пребывати и с союзными и друзьями вашими в дружбе и в союзе быть, а с неприятелями вашими противиться от сердца» и сообщил: «Ныне все в краях наших пребывающие кумыки, и кайтаги, и казикумуки, и их сильные князи и начальники и старшины здесь суть согласившись, вашу службу приняв, поддались». Вслед за шамхалом к России обращались уцмий Кайтага, эндереевский, аксаевский и другие владетели Дагестана[84].

Петр принял Адиль-Гирея «под оборону нашу и подданство», но действовал осторожно и не спешил объявлять о том, что шамхал состоит ныне «в стороне его царского величества», учитывая только что заключенный с Ираном договор. Тем более что «подданство», как и ранее, носило номинальный характер и ни к чему не обязывало; тот же кайтагский уцмий Ахмед-хан получал от шаха жалованье в одну-две тысячи рублей и подарки (лошадей, халаты, дорогие сбруи), но «воинскую службу» нести отказывался: «Усми даром служить никому не должен… – говорили его подданные возвращавшемуся в 1718 году из Ирана с дареным слоном А. Лопухину, – шаха мы не боимся»[85].

Шаха здесь не боялись уже давно. Еще в 1711 году восставшие жители Джаро-Белоканских вольных обществ вступили в Ширван и подняли местное суннитское население на борьбу против иранцев-шиитов. Повстанцев возглавил «родом мужик простой», энергичный и предприимчивый Хаджи-Дауд (или Дауд-бек), к которому примкнул уцмий Кайтага Ахмед-хан и правитель Казикумуха Сурхай-хан. Объединенное войско разгромило силы наместника Ширвана и других местных ханов, а в 1712 году разграбило Шемаху. Только в 1719 году Хаджи-Дауда удалось схватить, но вскоре он бежал из дербентской крепости. В это же время началось восстание афганских племен абдали и гильзаев; наследственный вождь последних, Мир-Вейс-хан, захватил Кандагар, а предводитель абдали Абдулла-хан поднял бунт в Герате. Несмотря на все попытки правительственных войск, вернуть утраченные провинции не удалось, и в 1720 году Махмуд, сын Мир-Вейс-хана, начал набеги на Иран.

Шах обратился за помощью к кавказским владетелям, но те не спешили с ее оказанием, а Ширван был вновь был охвачен брожением. Хаджи-Дауд рассылал по горским обществам Дагестана письма с призывом подняться против Сефевидов. «Ныне нам время себя людьми поставить и обогатиться; нежели мы сей случай из рук упустим, на то мы достойны, чтобы весь свет нас дураками признал, ибо сила в наших руках, шах от Мирмахмута утеснен, и ничто мешать не может», – писал он Сурхай-хану. Одновременно он обращался и к русским властям в Астрахани: объяснял, что движение вызвано «обидами» со стороны персов-«кызылбашей», обещал «дружелюбие иметь» и даже «великому государю под руку иттить, также и юрты (владения. – И. К.) свои отдать».

Волынский в июне 1721 года поначалу обнадежил «бунтовщика» и даже «секретно» передал ему, что российскому государю «не противно, что он с персианами воюет»[86]. Но в то же время особых иллюзий в отношении нового «приятеля» он не питал: «Кажется мне, Дауд-бек ни к чему не потребен; посылал я к нему отсюда поручика (как я перед сим вашему величеству доносил), через которого ответствует ко мне, что конечно желает служить вашему величеству, однако ж чтобы вы изволили прислать к нему свои войска и довольное число пушек, а он конечно отберет городы от персиан, и которые ему удобны, те себе оставит (а именно Дербент и Шемаху), а также уступит вашему величеству кои по той стороне Куры реки до самой Гиспогани (Исфахана. – И. К.), чего в руках его никогда не будет, и тако хочет, чтоб ваших был труд, а его польза»[87].

Дауд приглашал русских торговых людей приезжать – «мы и волосом их не тронем», но едва ли был в состоянии реально контролировать «грубых бунтовских мужиков» и пустившихся в поход горцев[88]. Объединившиеся против «еретичного персианского ига» повстанцы во главе с Хаджи-Даудом и Сурхай-ханом совершали набеги на Ардебиль и Баку, угрожали Дербенту. В августе 1721 года они вновь взяли Шемаху. Беглербег города Хусейн-хан был убит вместе с сотнями других горожан; при грабеже гостиных дворов русские купцы были «обнадеживаемы, что их грабить не будут, но потом ввечеру и к ним в гостиный двор напали… иных убили, а товары все разграбили, которых было около 500 000, в том числе у одного Евреинова на 170 000 рублей персидскою монетою»[89]. По более точным сведениям «экстракта ис поданных доношений о том, коликое число было у купецких людей товаров в Шемахе и кого имяны», ущерб оценивался «на персицкие деньги 472 840 рублев на 29 алтын»[90].

Волынский послал в Шемаху своего представителя, переводчика Дмитрия Петричиса, но переговоры окончились безрезультатно. Предводитель мятежников откровенно заявил гонцу: о возмещении убытков «и думать не надобно, чтоб назад было отдано для того, что у них обычай в таких случаях: ежели кто что захватит, того назад взять невозможно», признав, что даже ему, Дауд-беку, не удалось получить на свою долю того, что он пожелал, из разграбленного имущества шахского наместника[91].

В донесении от 10 сентября 1721 года Волынский сообщил, что к нему явились ограбленные в Шемахе купцы; двоих из них, Филиппа Скокова и Василия Скорнякова, губернатор сразу же отправил к царю, чтобы Петр получил сведения из первых рук. Однако грабеж русских купцов стал для Волынского принципиальным аргументом в пользу начала военных действий. «По намерению вашему к начинанию законнее сего уже нельзя и быть причины», – убеждал он царя, что такое вторжение теперь будет выглядеть выступлением «не против персиян, но против неприятелей их и своих». Он призывал Петра выйти в поход следующим летом, поскольку, «что ранее изволите начать, то лутче, и труда будет менее». Напористый губернатор был уверен: «…невеликих войск сия война требует, ибо ваше величество уже изволите и сами видеть, что не люди – скоты воюют и разоряют». Он даже подсчитал, что для успешной операции необходимы максимум десять пехотных и четыре кавалерийских полка вместе с тремя тысячами «нарочитых казаков» – «толко б были справная амуниция и доволное число провиянта»[92].

Волынский и прежде был сторонником активных действий на Кавказе. В августе 1721 года он убеждал Петра I «учинить отмщение андреевцам (жителям селения Эндери. – И. К.) за набеги на казачьи городки на Тереке и призывал его построить новую крепость на Тереке.

Поход на «андреевцев» царь разрешил. Губернатор сам прибыл на границу с двумя пехотными батальонами и тремя ротами драгун и послал тысячу донцов с атаманом Аксеном Фроловым за Терек. В сентябре – октябре 1721 года казаки дважды ходили «в партию на кумыцкую сторону» и громили «андреевские нагайские аулы». В бою погиб «горский князь Атов Баташев», было отбито немало «рогатого скота», верблюдов и три тысячи овец, которых победители при отходе «потопили»[93]. По сведениям пленных, «андреевский» владетель Айдемир желал мира. Но Волынский на дагестанских князей в качестве верных слуг не рассчитывал: «И мне мнится, здешние народы привлечь политикою к стороне вашей невозможно, ежели в руках оружия не будет, ибо хотя и являются склонны, но только для одних денег, которых <народов>, по моему слабому мнению, надобно бы так содержать, чтоб без причины только их не озлоблять, а верить никому невозможно»[94].

Губернатор призывал Петра поддержать «грузинского принца» – царя Картли Вахтанга VI и отправить к нему на помощь пять-шесть тысяч российских солдат, поскольку царь «без того вступить в войну опасен», но с таким подкреплением и при условии одновременного российского «десанта» в Иране готов дойти «до Гиспагани самой, ибо он персиян бабами называет»[95]. Волынский, правда, не указывал, что положение самого царя Картли на троне непрочно; сам же Вахтанг в 1721 году писал послание к Петру на латинском языке и передал его через католических священников, «по той причине, что мы никому другому не доверяем»[96].

С другой стороны, донесения российского консула Семена Аврамова рисовали картину разложения шахской армии, бессилия правительства, которое рассчитывало в борьбе с мятежниками только на помощь самих же горских князей и Вахтанга VI, и давали неутешительный прогноз: «Персидское государство вконец разоряется и пропадает»[97]. Осенью 1721 года повстанцы Дауд-бека разгромили силы гянджинского и ереванского ханов и осадили Гянджу[98].

Призывая Петра I в поход, Волынский от кабардинских князей уже знал, что Хаджи-Дауд и Сурхай-хан через крымского хана обратились к турецкому султану, «чтобы он их принял под свою протекцию и прислал бы свои войска для охранения Шемахи». Но губернатора это не пугало, хотя ему и не было известно, что посланцев Дауда в Стамбуле встретили милостиво, но отпустили без определенного ответа[99]. Он логично полагал, что Дауду и Сурхаю «надобно сыскать безопасный и основательный фундамент», а потому «они, конечно, будут искать протекции турецкой», тем более важно было опередить турок. Едва ли стоит объяснять колебания «ребелизантов персидских» сугубо «классовыми и национально-религиозными интересами феодалов-суннитов». После учиненного в Шемахе разгрома рассчитывать на поддержку российских властей им уже не приходилось. Устремления же Волынского отражали имперские черты внешней политики России в ее крайнем, так сказать, «кавалерийском» проявлении, но вместе с тем учитывали реальный кризис системы международных отношений в регионе.

«Фундамент» относительной кавказской стабильности базировался на утвердившемся без малого сто лет назад, по договору 1639 года, разделе сфер влияния Османской Турции и Сефевидского Ирана. Быстрое ослабление Ирана и наметившийся интерес России к восточным делам разрушал баланс сил и заставлял политиков действовать, а многочисленные местные государственные образования и общины – выбирать политическую ориентацию. Позднее Хаджи-Дауд и Сурхай-хан станут одними из самых упорных противников российской «протекции» над Дагестаном и головной болью для русской военной администрации. Но в это время их действия позволили Петру I выступать в качестве гаранта наведения порядка в крае против «бунтовщиков шахова величества».

Сторонниками России в это время являлись тарковский шамхал Адиль-Гирей и аксаевский правитель. Северокумыкские (эндереевские) владетели находились вблизи российской границы, но враждовали с кабардинцами, считавшими себя царскими подданными. Буйнакский владетель Муртуза-Али, ранее получавший жалованье из российской казны на правах старшего представителя рода, соперничал с шамхалом Адиль-Гиреем и занимал по отношению к русским скорее враждебную позицию, как и казанищенский владетель Умалат. Находившийся под влиянием кайтагского уцмия утамышский правитель Султан Махмуд позволил себе напасть на российское посольство – отряд А. Лопухина[100].

Однако и Россия должна была учитывать последствия перемены подданства, пусть даже и номинального. В «пророссийскую» Кабарду весной 1720 года вторгся крымский хан Саадет-Гирей III с сорокатысячным войском и потребовал от ее князей перейти на сторону Крыма, угрожая, что иначе он «первых знатных велит перерубить, а достальных переведет на житье на Кубань». После отказа хан разорил ряд селений, отогнал большое количество скота и провозгласил старшим князем лидера протурецки настроенной части кабардинской знати Ислам-бека Мисостова. Его противники во главе с Арслан-беком Кайтукиным укрылись в горах и обратились к царю с просьбой о помощи. В январе 1721 года они одержали победу над крымцами и их союзниками, а прибывший позднее на Терек Волынский принял у Арслан-бека Кайтукина присягу на верность России и доложил в Петербург, что «вся Кабарда ныне видитца под рукою вашего величества». Однако утверждение российского влияния в Кабарде могло вызвать опасные осложнения в отношениях с Крымом, а следовательно, и с Османской империей. В 1722 году Россия признала эти территории крымской «сферой влияния» после того, как турецкий посланник, миралем (хранитель знаков власти и султанского знамени Каладжи Мустафа-ага в марте подал императору ноту протеста, в которой требовал не строить в Кабарде крепостей, запретить российским подданным, казакам и калмыкам, ходить на кабардинцев и вообще не вмешиваться в их дела, «понеже они, подданные хану крымскому», и Петр I согласился на эти условия[101]. Если брать в расчет распоряжение Петра I А. П. Волынскому от 13 декабря 1720 года о переносе сроков строительства крепости «при море» к «предбудущему 1722 году»[102], то можно предположить, что уже тогда царь наметил для себя время будущего похода. Но и после начала переговоров в Ништадте он не был уверен в их благополучном окончании и в июле 1721 года писал М. М. Голицыну о предстоящей зимовке флота в Гельсингфорсе, если мира не будет[103]. Масштабные приготовления к восточной кампании могли начаться только после заключения Ништадтского договора, обеспечившего спокойствие на Западе. Нужно было в короткий срок построить транспортный флот, подготовить к походу и перебросить на юг войска, обеспечив их продовольствием, снаряжением и боеприпасами.

В ответ на призывы Волынского к «начинанию» военных действий Петр 5 декабря 1721 года шифром сообщил ему, что «сего случая не пропустить – зело то изрядно», и «довольная часть войска» уже марширует к Волге на зимние квартиры, чтобы весной по воде прибыть в Астрахань[104]. Следующим письмом в январе 1722 года царь вызвал губернатора к себе – за усердие тому полагалась награда: 18 апреля Петр женил Волынского на своей двоюродной сестре Александре Нарышкиной.

Донесения французского посла Жана Кампредона и письмо Петра Вахтангу VI в том же 1722 году свидетельствуют о колебаниях в правящем кругу: царь писал об имевшемся «рассуждении», «чтоб сие лето еще не начинать сего дела, но токмо б вышеписанные препарации учинить, а в будущем бы году зачать, но опасались того, понеже ребелизанты персидские просили протекции турецкой, того ради поспешили, дабы хотя фут в персидских рубежах получить»[105].

Очевидно, что риск новой большой войны с Турцией осознавался окружением Петра, тем более что урок проигранной кампании на Пруте в 1711 году и последующая сдача Азова и потеря позиций на Азовском море были на памяти. Однако принятие принципиального решения о вступлении в борьбу за Каспий было ускорено конъюнктурными факторами – нараставшим развалом Сефевидской монархии и угрозой захвата ее прикаспийских провинций турками. Выбор был сделан.

76

См.: Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны. Ништадтский мир. М., 1959. С. 242–243.

77

Соймонов Ф. И. Описание Каспийского моря и чиненных на оном российских завоеваний яко часть истории государя императора Петра Великого. СПб., 1763. С. 33.

78

См.: Лысцов В. П. Указ. соч. С. 83–87.

79

См.: РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 17. Л. 11–12; Корсаков Д. А. Артемий Петрович Волынский (биографический очерк) // Древняя и новая Россия. 1877. Т. 1. № 1. С. 94; Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. 9. С. 360.

80

См.: РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 17. Л. 21, 22 об.

81

См.: Троицкий С. М. «Система» Джона Ло и ее русские последователи // Франко-русские экономические связи. М., 1970. С. 117–119.

82

См.: Мамедова Г. Н. Указ. соч. С. 16; Лысцов В. П. Указ. соч. С. 46, 85, 117–118.

83

См.: Никифоров Л. А. Указ. соч. С. 325–332; Маркова О. П. Указ. соч. С. 23–24.

84

См.: История Дагестана с древнейших времен до наших дней. Т. 1. С. 416–417.

85

См.: Гаджиев В. Г. Сочинение И. Гербера «Описание стран и народов между Астраханью и рекою Курой находящихся» как исторический источник по истории народов Кавказа. С. 126–127.

86

РГАДА. Ф. 9. Отд. II. № 54. Л. 625 об.

87

Там же. Л. 640–642; Гаджиев В. Г. Сочинение И. Гербера… С. 232–234.

88

В современной дагестанской литературе деятельность Хаджи-Дауда оценивается весьма различно: утверждения о его роли вождя «народно-освободительной борьбы» (см.: Бутаев А. А. Народно-освободительное движение на Восточном Кавказе под руководством Хаджи-Давуда Мюшкюрского. Махачкала, 2006. С. 26–29) соседствуют с указаниями на его грабительские действия в отношении крестьян (см.: Гасанов М. Р. Очерки истории Табасарана. Махачкала, 1994. С. 232) и его оценкой как предводителя, «использовавшего широкие народные массы в корыстных целях» (см.: История Дагестана с древнейших времен до наших дней. Т. 1. С. 420).

89

Цит по: Гаджиев В. Г. Сочинение И. Гербера… С. 234–235.

90

Цит. по: Мамедова Г. Н. Указ. соч. С. 19.

91

См.: РГАДА. Ф. 9. Отд. II. № 54. Л. 682.

92

Там же. Л. 645–646 об.

93

См.: Там же. Ф. 248. Оп. 7. № 380. Л. 430–431; Ф. 9. Отд. II. № 54. Л. 656–659.

94

Там же. Ф. 9. Отд. II. № 54. Л. 640–642. См. также: Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. 9. С. 361–362.

95

* Вахтанг VI (1675–1737) был многоопытным политиком; к тому времени он уже дважды принимал ислам и возвращался в православие. С 15 лет он находился заложником в Иране, участвовал в восстании против царя Ираклия I и в 1703 году стал наместником Картли при своем дяде Георгии XI (Гурген-хане), а после его гибели от рук восставших афганцев – царем. Он сумел создать относительно боеспособное войско, под его руководством был создан свод законов («Уложение царя Вахтанга»), которое действовало во всей Грузии, а некоторые законы – и после ее присоединения к России. В 1709 году по его инициативе в Тбилиси была основана первая грузинская типография, в которой вместе с церковными книгами печатались учебники и была издана поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» с комментариями самого царя. Заточенный в крепость за отказ вновь перейти в ислам, он в 1719 году сумел вернуть себе престол и рассчитывал с помощью России освободить Грузию.

96

Переписка на иностранных языках грузинских царей с российскими государями от 1639 по 1770 г. С. 139–140.

97

См.: РГАДА. Ф. 9. Отд. II. № 54. Л. 661–662; Мамедова Г. Н. Указ. соч. С. 31, 33.

98

См.: Тамай А. Восстание 1711–1722 гг. в Азербайджане // Ученые записки Института истории, языка и литературы им. Г. Цадасы. Махачкала, 1957. Т. 3. С. 87–88.

99

См.: Lockhart L. The Fall of Safavi dynasty and the Afghan occupation of Persia. Cambridge, 1958. P. 216.

100

См.: Сотавов Н. А. Северный Кавказ в русско-иранских и русско-турецких отношениях в XVIII в. С. 49–51.

101

См.: Сотавов Н. А. С. 42–43; Рахаев Ж. Я. Указ. соч. С. 23–24.

102

Согласно делопроизводственной записи оно было сделано Петром устно 13 декабря 1720 года на ассамблее у канцлера Г. И. Головкина (см.: РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 17. Л. 22 об.).

103

См.: Там же. Ф. 9. Оп. 1. № 14. Л. 61 об.

104

См.: Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. 9. С. 364; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 17. Л. 35.

105

Цит. по: Лысцов В. П. Указ. соч. С. 114.

Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735)

Подняться наверх