Читать книгу С тобой что-то не так - Ильвир Ирекович Зайнуллин, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Он умер в 03:17. Я запомнил это время не потому, что хотел, а потому что оно врезалось в меня, как осколок стекла — резко, холодно, навсегда. Цифры на экране телефона будто выжглись изнутри, и даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я снова вижу их — бледно-голубые, равнодушные, не имеющие никакого права означать конец чьей-то жизни. В тот момент я ещё не до конца понял, что именно произошло, но уже чувствовал: мир, который я знал, только что дал трещину, и эта трещина больше никогда не затянется.

Сначала была тишина. Не обычная ночная тишина, к которой привыкаешь, а другая — густая, давящая, словно воздух стал тяжелее и перестал двигаться. В этой тишине даже собственное дыхание казалось чужим, неровным, будто кто-то другой стоял рядом и дышал за меня. Я сидел, не двигаясь, глядя в одну точку, и пытался понять, почему вдруг стало так холодно, хотя батареи всё ещё были горячими, а окна — плотно закрытыми.

Потом пришло сообщение. Короткое. Без имени, без объяснений, без попытки смягчить удар. Всего три слова — сухие, точные, окончательные. «Его больше нет». Я смотрел на них долго, слишком долго, будто они могли измениться под моим взглядом, будто между буквами пряталась ошибка, шанс, другая реальность, где всё ещё можно было бы набрать его номер и услышать в трубке живой голос. Но слова не менялись. Они стояли на месте, как приговор, который уже вынесен и не подлежит обжалованию.

Телефон выскользнул из рук и глухо ударился об пол. Этот звук оказался неожиданно громким — он разорвал тишину, как выстрел, и на секунду мне показалось, что сейчас всё вернётся обратно, что это просто сон, что я сейчас наклонюсь, подниму телефон, и сообщение исчезнет, растворится, как утренний туман. Но экран продолжал светиться, и тонкая трещина, прошедшая через него, разделила слова пополам, как будто даже стекло не выдержало того, что в них было заключено.

Я опустился на пол, не чувствуя ног, не понимая, как именно оказался там. Холод плитки медленно поднимался по телу, но внутри не было ни дрожи, ни сопротивления — только пустота, огромная, бесконечная, как если бы из меня разом вынули всё, что делало меня живым. Я пытался нащупать хоть какую-то эмоцию — страх, боль, злость — но находил только глухую, вязкую тишину внутри себя, в которой не было даже эха.

Самое страшное пришло не сразу. Оно не ударило, не закричало, не заставило вскочить. Оно подкралось тихо, почти незаметно, и остановилось где-то в груди, тяжёлым, неподъёмным камнем. Я не успел. Эта мысль сначала была просто словами, но потом начала обрастать смыслом, деталями, воспоминаниями — и с каждым мгновением становилась всё тяжелее, всё невыносимее.

Последний наш разговор был три дня назад, и теперь он прокручивался в голове снова и снова, как заевшая запись, от которой невозможно избавиться. Я помнил всё: как он вздохнул перед тем, как сказать, что у него всё нормально; как сделал паузу, чуть дольше обычного; как голос его стал тише, почти незаметно, так, что тогда я не придал этому значения. Люди умеют прятать боль за простыми словами, и я, как последний идиот, поверил этим словам.

— Всё нормально. Не переживай.

Эта фраза теперь звучала иначе — не как успокоение, а как прощание, которое я не распознал. Я ответил что-то дежурное, пустое, что-то, что говорят, когда думают, что впереди ещё есть время. Сказал, что занят. Сказал, что позже перезвоню. Сказал это так легко, будто «позже» — это гарантированное будущее, которое никуда не денется.

Потом. Я сказал «потом». И теперь это слово звучало в голове, как издёвка, как приговор самому себе. Сколько раз в жизни мы откладываем важное на потом, не замечая, что это «потом» может так и не наступить? Я выбрал свои дела, свои планы, свою занятость — всё то, что сейчас казалось абсолютно пустым, ненужным, ничтожным по сравнению с тем, что я потерял.

Я поднял телефон с пола и снова посмотрел на сообщение, словно надеясь, что за эти несколько секунд что-то изменилось. Но слова остались прежними. Тогда я набрал его номер. Пальцы дрожали, хотя я этого почти не чувствовал. Гудки пошли сразу — один, второй, третий — и с каждым из них во мне росло странное, почти безумное ожидание, что он ответит, что сейчас всё это окажется ошибкой, недоразумением, чужой трагедией, которая случайно коснулась меня.

Но он не ответил. Тишина в трубке была другой — не той, что в комнате, а глубже, более окончательно и безвозвратно. Я слушал её до тех пор, пока не понял: это и есть ответ. Самый страшный из всех возможных. Ответ, в котором нет слов, потому что слова больше некому произносить.

Я закрыл глаза, и в темноте сразу же всплыло его лицо — живое, настоящее, с тем выражением, которое я, возможно, уже никогда не смогу вспомнить точно. Память странно устроена: она цепляется за мелочи, но ускользает от главного. И в тот момент я впервые по-настоящему испугался не только его смерти, но и того, что со временем начну забывать — голос, интонации, взгляд.

И тогда пришло понимание — простое, жестокое, окончательное. Мы всегда думаем, что успеем. Успеем сказать важное, задать нужные вопросы, вернуться, если ушли, остаться, если нужно. Мы живём так, будто время бесконечно, будто у нас есть запасные попытки, дополнительные шансы, черновики жизни, которые можно переписать начисто.

Но это ложь. У жизни нет черновиков. Есть только моменты, которые либо прожиты, либо упущены навсегда. И после некоторых из них уже ничего нельзя исправить — ни словами, ни поступками, ни раскаянием.

И ты остаёшься один. С тишиной, которая больше никогда не станет обычной. С памятью, которая будет возвращаться в самые неподходящие моменты. С голосом внутри, который снова и снова будет повторять одно и то же:

ты мог… но не сделал.