Читать книгу Блаженным вход запрещен - Илья Сергеевич Ермаков - Страница 1

Луна разрушила ночь.

Я больше не верю ее предательскому свету.

Когда незамеченный миром метеорит пронесся над головами миллионов болванов, меня начало накрывать. Или не было никакого метеорита? И болван тут только гребаный наркоша, перебирающий ватными ногами, шаткой походкой бредущий в сторону морозильной камеры? Замороженная картошка фри, из-за которой я стал жирной свиньей в 2008-ом, забытые Богом кульки с фаршем, блоки сыра – нарезанная Луна (так ей и надо!), молоко с истекшим сроком годности и милый зеленый горошек. Привет, горошек! Пакеты с горошком очень приятно жамкать. Жамк-жамк! Настоящий антистресс.

Холодный пол вежливо приветствует меня, любезно предлагая прилечь. Не откажусь! Премного благодарен, сеньор! А что еще надо такому куску дерьма, отброшенному от мира на сотни километров? Голод, холод и покой – как доктор прописал. Сюда никто никогда не придет и не потревожит меня.

– Эй, мелкие хулиганы! Да, вы! Вы, в белых халатах! Убирайтесь отсюда! Нечего здесь шнырять!

Господи боже, что это со мной? Хватило всего одной капсулы. Спасибо этим кактусам и индейцам, которые жрут все, что плохо лежит. Без них я бы давно спился и умер, а так хотя бы музыку посмотрю.

– Давай, Элвис, жги! Сукин сын, отжигай!

Вере всегда нравился Элвис. Она жила не в своей стране. Не в свое время.

Лежа на холодном полу и жамкая пакет с милым зеленым горошком, я проводил взглядом последних уродов в белых халатах – они уползли в норы, спрятанные за полками с солениями. Мне бы и самому оказаться в одной из таких стеклянных баночек. Залили бы водичкой с уксусом, закрутили и оставили до зимы. А потом меня бы вынули из тьмы на свет, нарезали тонким слоем и уложили между свежей мягкой булочкой с кунжутом и горячей котлетой из мраморной говядины. Я бы оказался в желудке хряка, остановившегося заправиться и перекусить. Потом он переварит меня, почешет вываливающиеся из трусов яйца, сядет за баранку и дальше повезет на фуре, загруженной ящиками китайского рисового пива. А я стану дерьмом, которое он высрет на обочине. Так мне и надо.

Корнишоном бы стать, маленьким, зеленым и пупырчатым. Корнишоны не слышат выстрелы по ночам, а я слышу. Снова и снова…

Выстрел из дешевого китайского говна «Тип-54». В 90-ые стоил копейки, его завозили чемоданами, как сейчас завозят рисовое пиво. Еще один выстрел, и передо мной мелькает ее лицо с красной дырой вместо правого глаза. Огонь струится по волнистым волосам, пахнущим голубикой. Второй глаз – зеленый горошек – смотрит на меня и не моргает. А Элвис громко поет про замшевые ботинки.

Выстрел…

Какого черта? Кого там еще принесло? Прощай, зеленый горошек. Болвану нужно подняться на ноги, сразиться с чертовкой-гравитацией, устоять в позе Ромберга и выбраться из продуктового парка Ледникового Периода. Дурак в костюме что-то бормочет с экрана телевизора про Всемирный Потоп. А за стеклянной дверью меня ждет седая смерть с косой.

– Че тебе надо, старая кляча?

Старуха, укутанная в темную шаль, стучит в стекло, и каждый стук раздается в голове оглушительным выстрелом из «Тип-54».

Перестань стучать, старая сука!

Почему бы ей просто не войти? Она тупая? Проклятье, «Открыто» смотрит на меня.

Я не могу закрыться. Это же заправка в глуши мира. Бесконечное шоссе, тянущееся до самого горизонта в две стороны. На целые мили ни одного населенного пункта. В любой час ко мне могут приехать люди, чтобы накормить свои колымаги бензином и кинуть в желудок по паре бургеров. Как эта дамочка вообще тут оказалась?

Выстрел. И глушитель. Тихо!

– Старая…

Дзынь-дзынь!

– Проходите. На улице холодно. Как вы здесь оказались так поздно?

Тупая старая кляча, обломившая мне весь кайф, молчала. Точно смерть! Но смерть, дрожащая от холода. Смерти не должно быть холодно. Живая старая кляча, завернутая в кокон черных шерстяных платков, прошла к стойке и замерла напротив витрины с десертами. Она внимательно осматривала ассортимент, обнимая плечи тонкими сухими пальцами, покрытыми лентиго. Изношенное грубое лицо – старая кора с уникальным морщинистым узором, на голове паутина, намотанная на метелку, и пепельная выжженная пустошь в глазах. Словно прокаженная преступница перед казнью, она выбирала угощение для последнего ужина. Интересно, она слышит Элвиса?

Чудак в костюме из телика бубнил голосом Короля:

– В ближайшие часы на всю область обрушится сильнейший ливень. Синоптики говорят, что подобной непогоды не было с 1973 года. Гроза начнется вечером и продлится весь завтрашний день. Жителям рекомендуется перенести все свои планы и переждать ураган дома. Стоит поторопиться домой, чтобы не попасть под дождь.

И бла-бла-бла…

Ты там выбрала или нет?

Палец старухи-смерти потянулся к стеклу. Тонкий потертый серый ноготь указывал на апельсиновый кекс.

– Вы будете этот кекс?

Она смотрит на меня, и полоска сухих губ растягивается в довольной улыбке. Она ничего не говорит, не мычит. Немая? Нет зубов? Просто устала болтать за двести лет жизни (меньше ей грех давать)?

– Один апельсиновый кекс, правильно я вас понимаю?

Она довольно кивает в ответ.

– Что-нибудь пить будете? Чай, кофе? Минералка?

Старуха-смерть поворачивается к прилавку и изучает меню, написанное мелом на стене. Она щурится, пытаясь разглядеть надписи. Я схватил с прилавка табличку с меню и протянул ей.

– Вот, ткните пальцем в то, что вам хочется.

Она провела острым ноготком по картонке. Палец замер над «капучино».

– И один капучино, так?

Улыбается и кивает.

– Один апельсиновый кекс и один капучино для вас. Что-нибудь еще?

Она качает головой и уже обращает взгляд в зал, чтобы выбрать место.

– Тогда присаживайтесь. Скоро я все принесу.

У нее хоть есть деньги?

Ой, к черту эту старую! Сделаю ей подарок за счет заведения, а то недолго ей осталось. Лишь бы не откинулась прямо тут. Если она не провалит до начала ливня, то мне придется зависать с ней весь день.

Старуха прошла к столику у окна в самом конце зала и опустилась в кресло. Она спрятала руки в тряпки и принялась смотреть на ночь за окном.

Первый заказ за весь день. Невероятно! Элвис запел громче. Мне оставалось залить молоко в кофемашину и запустить ее. Ворвался в морозильную камеру, где меня на полу ждал зеленый горошек.

– Эй, кыш-кыш! Брысь отсюда!

Карлики в белых халатах разбежались по углам.

– Где бы найти молоко посвежее?

Не хотелось бы травить старуху кислятиной.

Цифры сроков годности растекались. Даты перемешивались друг с другом, меняясь местами. Отдельные цифры текли то вверх, то вниз. Числа исчезали и появлялись снова.

24.07.2015 г.

Какого…

Наркотики не выбили из меня всю память. Где-то в закоулках разума у меня еще остались воспоминания о прошлой жизни. Я даже помню дату свадьбы. Почему сегодня? Почему сейчас?

Тот июль… белое платье…

Выстрел.

И красное пятно на лице.

Элвис, пой громче! Так громко, чтобы я не слышал ни выстрелов, ни грома! Пой же! Пой!

– Не смотри на меня так, зеленый горошек. Я знаю, что сошел с ума.

Молоко, чашка, кофемашина. Люблю современную технику: она все делает за тебя. Когда у меня появятся роботы-официанты? Нажал на кнопку – готово! Пусть вкалывают андроиды. Человек создан, чтобы наслаждаться жизнью, отдыхать и веселиться.

Человек не должен страдать.

Витрина, блюдце, апельсиновый кекс. Салфеточки. Ложечка. Пакетики с сахаром. Палочки. Дзынь! Капучино. Чашка. Кекс. Поднос.

– Ваш заказ!

Старуха отблагодарила меня улыбкой. Она так обрадовалась своему апельсиновому кексу, что совсем к нему не притронулась. Получив еду, она продолжила пялиться в окно.

– Пейте кофе, а то остынет. Вам добавить сахар?

Старуха-смерть посмотрела на меня и обеспокоенно замахала руками. Вряд ли она страдает диабетом, раз прожила так долго. Ее губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но не произнесли ни звука. Ей не нужна моя помощь. Она справится: глазеть в окно можно и в моем отсутствии.

– Как скажете, отдыхайте.

Пусть делает, что хочет! Если ей вздумалось весь день пялиться в окно – пожалуйста! Я не возражаю.

Пора вернуться в холодильник и составить компанию моему горошку. Он меня уже заждался.

– Элвис, заткнись! Мать твою!

Выключив телевизор, я бросился к морозильной камере, но новый выстрел, оглушивший весь мир, заставил остановиться.

– Кого там еще принесло?

Старый Герман торопливо забежал внутрь и плотно закрыл за собой дверь. Годы знатно потрепали этого волка-одиночку: совсем исхудал – пластилиновое бежевое тело, утыканное спичками; одежда, свистнутая с огородного чучела: дырявая белая клетчатая рубашка, черные рваные джинсы и резиновые сапоги, оставшиеся со времен службы. Иссохшее розовое лицо пыхтельщика со стажем и глубоко впалые черные глаза, видавшие за свою жизнь редкостное дерьмо. Лысеющая черепушка еще сохранила реденькие жидкие белесые волоски.

Крестьянин. Фермер. Деревенщина. Отшельник. Завсегдатай моей заправки.

– Надеюсь, у тебя все окна закрыты, Дима? С минуту на минуту начнется страшный потоп. Всю дорогу от фордика до двери я чувствовал себя героем «Унесенных ветром».

– Зачем ты приехал, Герман? Уже ночь! На кой черт ты приперся в такую даль? – я уже достал из-под стойки бутылку водки.

– Ездил в город. Сарай совсем разваливается. Хотел досок прикупить. И тут – нате – съешьте: говорят по «новостям» о ливне. Я и поспешил к тебе. Ты же не думаешь закрываться? С минуты на минуту разразится настоящая гроза.

– Да-да, что-то слышал по телевизору и…

Зал озарила белая вспышка.

– Видишь! Я же говорил! – Герман тыкал сухим пальцем в окно.

И раздался гром, ударивший кувалдой по барабанным перепонкам.

– Нам необходимо занять оборонительную позицию, чтобы пережить атаку стихии, – Герман закрыл входную дверь на щеколду, – так-то лучше будет.

– Наливаю? – рука с бутылкой зависла над рюмкой.

– Не спрашивай, а делай! И еще сваргань-ка мне сэндвич с ветчиной и огурчиками. Жрать охота.

– Зубов хватит? – рюмка наполнилась до краев.

– Если понадобиться – ты пережуешь этот бутерброд вместо меня и плюнешь мне его в рот. Я хочу этот сэндвич сейчас же! – Герман сел за барную стойку напротив меня. – И не убирай бутылку далеко. Ночь будет долгая.

Хотелось бы мне провести ее, валяясь в обнимку с горошком. Но, видимо, не судьба. Вечно все идет не по плану.

– А это еще кто? – Герман кивнул в сторону старухи-смерть, пялящуюся во тьму за окном.

Она так и не притронулась ни к подсохшему кексу, ни к остывшему кофе.

– Черт ее знает! Немая, наверное. Приперлась, ткнула пальцем в кекс, села и сидит. Помирать пришла.

– Сплюнь ты! – хыкнул Герман, стукнув по столу.

– Может, еще перекреститься?

– Лучше сделай бутерброд. Когда я голоден, то злой, как соседский пес Хлыст. Помнишь его?

– Помню, как ты его пристрелил.

– Надеюсь, эта адская гончая нашла свое пристанище! – капелька слюны Германа брызнула мне на щеку.

Сэндвич с ветчиной и огурчиками для Германа. Так-так, что там у нас? Два ломтика тостерного хлеба, поджаренных до хрустящей корочки, между ними в обнимку лягут листья салата, ветчина, квадратик сыра, соленые огурчики и лук – всю эту оргию смазать чесночным соусом – и готово – ничего сложного! Один развратный сэндвич подан! Держи, Герман, не подавись.

– Тупой питбуль, – Герман осушил первую рюмку, – тупой и злой кобель. Хлыст покусал Михалыча. А тот продолжал с ним нянчиться. Разодрал же он тогда ногу бедолаге до кости… А потом Хлыст подхватил бешенство. К черту такую тварюгу, да?! А если бы он загрыз детишек? Что тогда? Я горжусь тем, что пристрелил этого дьявола, пока он мне сам не перегрыз глотку. Страшный психованный пес. Ему уже ничем нельзя было помочь. Хромых лошадей и бешенных чумных псов полагается пристреливать.

За окном забарабанили капли дождя.

– Слышишь? Началось…

Герман, не обращая внимания на зарождающийся ливень, потянулся тонкими скрюченным пальцами к сэндвичу. Во рту у него оставалось зубов меньше, чем сигарет в моей пачке.

– Надо покурить.

– А ты не бросил? – ломтик сыра застыл у губ Германа.

– Я и не бросал.

Челюсти Германа разомкнулись, и слабенькие зубки вцепились в бутерброд. Надо отдать им должное – они еще способны делать свое дело. Откусив кусок, старик издал довольное мычание.

– Вкусно, как и в первый раз.

Первый развратный сэндвич Герману приготовила Вера. Это был рецепт, которому ее научил отец. А потом она готовила мне его на завтраки.

– Какая же вкусная хрень! Господи, спасибо тебе за то, что я еще жив и могу есть эту срань.

– Думаю, она не будет возражать, – кивнув в сторону старухи, я наконец закурил.

Серый дымок с приятным шоколадным оттенком в запахе медленно обволакивал зал туманом. Но нити дыма закручивались передо мной в узоры письменности майя, высекавшихся на глиняных табличках.

Пить нельзя. Создавать такую бурную смесь в организме – плохая идея.

– Тебе не здоровится, Дима? – старик отвлекся от поглощения развратного сэндвича и взглянул на меня с пристальным вниманием бывалого разведчика. – Ты плохо выглядишь.

– Полный порядок, Герман, – состроил гримасу адекватности (как я думал), – это просто усталость.

– То-то у тебя глаза слипаются, – прищурился Герман.

Нельзя позволить выдать себя. Герману не понравится, если он узнает, что я под кайфом. Нужно проветриться. Сигареты помогают… или только делают все хуже? Сейчас разберемся.

Мне хотелось с интересом разглядывать узоры из дыма, а не общаться с деревенским стариком.

– Не знаю, как бы я жил без «Пикника на обочине», ой… нет, черт! Прости! «Перекус на шоссе», да. Ни души во всей округе. Совсем бы спятил от одиночества. К тебе хотя бы посетители захаживают.

– В одной стороне деревня, в другой – город. До обоих пунктов полсотни километров пути. И ни одной заправки на всей дороге. Ко мне не так уж и часто захаживают клиенты.

– Интересно, как эта дамочка до тебя добралась? – Герман оглянулся посмотреть на молчаливую гостью.

– Понятия не имею, – пожал я плечами и выпустил струйку дыма.

Вспыхнула новая молния, а за ней последовал оглушительный раскат грома. Шум дождя усилился. И отчего-то мне стало не по себе. Крыша над головой и крепкие стены – залог безопасности и защиты от промокания. Но неприятный первобытный страх сгущался где-то за грудиной.

– Включи телек, – попросил Герман, – посмотрим, что в мире делается.

Включил – улицы города, затопляемые дождем. Поваленные деревья, ураган, плавающие автомобили и перебои с электричеством.

– Настоящий потоп! – Герман радостно жевал сэндвич. – Городским крышка! Надеюсь, мой дом выстоит после дождя. А на сарай я чихать хотел. К черту его! Все равно развалится. А ведь это только начало, настоящая буря приближается, Дима. Долго же нам тут с тобой куковать придется. Пока не отключили электричество, можно фильм посмотреть… Кстати! Ты знаешь какой сегодня день?

Пятница? Вторник, э-э-э… Суббота? Какая разница? Дым складывался в цифры 24.07. Фу! Прочь! Пошли вон!

– А это важно? – я замахал рукой, развеивая дым.

– Двадцатое июля, Дим. Это день рождения Пульхерии Аркадьевны Болонской.

– Кого-кого? – затушил окурок.

– Не удивлен, что ты о ней не слышал. Мало, кто ее помнит. Пульхерия Болонская – лучшая актриса эпизодов советского кинематографа. Она играла почти во всех фильмах и крайне редко появлялась в титрах. Она снималась исключительно в эпизодах, а потому не осталась в истории. Но в узких кругах ее очень хорошо знали. Когда я был молодым, то всегда отмечал ее присутствие во всех фильмах. Я был очарован ею. Околдован! Пульхерия пропала в какой-то момент. О ней уже никто давно не слышал. Наверное, померла.

– И где же она снималась? – я пытался сыграть заинтересованность.

– Да везде! Ее партнерами по фильмам были Басилашвили, Гурченко, Басов, Джигарханян, Евстигнеев, Муравьева, Вицин, Вертинская, Быков. Она со всеми снималась, но в маленьких эпизодах. Ее лицо мелькает из фильма в фильм. О ней немного писали, но я все же находил вырезки из газет.

– Откуда у тебя была такая одержимость этой… Пуль… Пель… По…

– Пульхерия Болонская заслуживала лучших ролей, но всегда предпочитала оставаться в тени. Она много играла в театре. Там ее и заметили, а потом позвали в кино. Сегодня у нее день рождения. За это стоит выпить!

Герман отложил в сторону искусанный сэндвич и опрокинул рюмку водки.

– Почему мне кажется, что ты ее выдумал? – наполнил рюмку снова. – У кого-нибудь спрошу – никто не вспомнит.

– Так и есть! – Герман хлопнул в ладоши и вернулся к сэндвичу. – О ней почти никто никогда ничего не слышал! А вы – молодые – тем паче! Но я-то точно знаю, что она была. Светленькая такая, стройненькая. Милое, но невзрачное лицо. Оно легко бы затерялось в толпе. Вот поэтому никто ее не помнит. Она всегда была частью фильмов, словно жила в них. Она не играла, а существовала в этих мирах и историях. Пульхерия – голубая мечта моей молодости…

Герман громко шмыгнул носом, а следом раздался рев грома, что я аж подпрыгнул. Пугающие завывания ветра шумели на улице, сливаясь с дробью дождя в адскую зловещую какофонию.

– Эх, Болонская… такая женщина… да…

Выстрелы раздались очередью.

Тук-тук-тук! Бах-бах-бах!

– Откройте!

Бах-бах-бах!

– Пожалуйста! Впустите нас!

Бах-бах-бах!

– Тут полная жопа! Пустите!

Бах-бах-бах!

– Пожалуйста! Откройте же дверь!

Бах-бах-бах!

– Кого там еще принесло к тебе в эту ночь? – задался вопросом Герман, отвлекшись от сэндвича.

Нежданные посетители тщетно дергали ручку двери. Я подорвался с места и поспешил их впустить, пока они не сломали засов.

Бах-бах-бах!

– Откройте нам! Пустите нас!

Причмокнув, Герман скандировал:

– Заблудшие души…

Щелчок – дверь открылась. Внутрь ввалилось двое промокших гостей. Вместе с ними залетели холодные капли дождя и обжигающий морозом ветер.

Буря вырывала дверь из моих рук. Я с силой навалился на нее, закрыв и защелкнув засов. Тогда мне казалось, что сам Ад хочет ворваться в мое кафе.

– Вот же буря в стакане! – присвистнул Герман.

Гости споткнулись о порожек. Ветер пинком под зад загнал их в зал, и они повалились на пол лицом вниз, издав неразборчивый мат.

– Вот у них и спроси! – посмеялся Герман, запивая водкой. – Уверен, что они тоже ничего не слышали о Пульхерии Болонской!

А гости тем временем, смешавшись в кучу у моих ног, выкашливали помесь разных слов и звуков: «Ох… ну и дела… какого черта… спаслись… Пульхерия… что еще за… чего говорят… вставай… да… ногу отдавил… ударился… эй… прямо в лицо… ай…».

– Давайте помогу.

Двое мужчин сильно ушиблись. Я помог им подняться на ноги, и стоило мне наклониться, как мир вокруг начал качаться – мне самому понадобилась помощь, чтобы не грохнуться следом за ними.

К счастью, никто не пострадал. Вместе с гостями я принял вертикальное положение и осмотрел новых посетителей. С виду они напоминали двух четырехглазых ботанов.

Ботан номер 1: пропитанные до последней нитки дождем джинсовые шорты, черные шлепанцы, белая мятая футболка и красная гавайка в желтый цветочек. Тонкий и сутулый, как Шэгги Роджерс. Лохматый и рыжий, как Антошка. Толстые стекла очков делали его глаза-абсенты громадными блюдцами, как у мелкого лемура из «Мадагаскара».

Ботан номер 2: запачканные дорожной пылью джинсы, мокрые белые кеды, синяя клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами, накинутая поверх голубой майки. Пуговицы самоотверженно удерживались на пивном животе, а некогда интеллигентно причесанные темные волосы сейчас обрамляли череп смолистой мокрой каской. За треснутыми линзами застыли в недоумении ртутные маленькие глазки.

– Вы совсем промокли, – приметил Герман, – проходите сюда. Здесь сухо и тепло. Сейчас быстро отогреетесь.

– Спасибо, что впустили нас, – отозвался парень в гавайке, – гроза просто чудовищная! Не хотелось даже оставаться в машине в такой шторм.

– Присаживайтесь, а я сделаю горячий чай, – проявив заботу и инициативу, отправился готовить.

Все быстро представились.

– Меня звать Герман.

– А я Дима.

– Ларион, – ботан номер 1.

– Савелий, – ботан номер 2.

Познакомились.

– Садитесь, садитесь.

– Чай скоро будет.

Две мокрицы прошлепали к барной стойке и устало уселись рядом с Германом.

– Вы, парни, пожалуй, голодны, – допустил Герман, – Дима отлично готовит всякую быструю вредную еду. Он – хозяин этой забегаловки. Можете сделать заказ.

– А вы работаете? – не догнал Ларион.

– Раз вы здесь, то да, – отозвался я, заваривая чайник, – мне не составит труда накормить вас.

– Ждать конца грозы еще очень долго. Советую подкрепиться.

– Было бы славно, – улыбнулся Савелий.

Герман протянул молодым людям карточки с меню. Быстро изучив содержание, Ларион и Савелий заказали по одному «дорожному бургеру» и большую порцию картошки фри.

– Заказ принят!

Вот 10 правил первоклассного идеального бургера:

Чтобы котлета получилась сочной, режьте мясо поперек волокон и прокручивайте через крупную насадку мясорубки.

Не жалеть жира. Первоклассный бургер – не диетическое блюдо, а потому соотношение мяса к жиру в фарше должно составлять 80 к 20.

Идеальная котлета для бургера не требует дополнительных специй. Только соль и перец. Забудьте про лук, чеснок и тем более хлеб.

Котлета для бургера должна быть идеально круглой формы, как солнечный диск на небосводе.

Прежде, чем формировать котлеты для бургера, необходимо охладить фарш, иначе нерастаявший жир будет липнуть к рабочей поверхности.

Не трогать котлету! Чем меньше вы ее лапаете ручонками, тем больше шансов, что она не развалится.

Перед готовкой необходимо хорошо прогреть сковороду или гриль с добавлением пары ложек растительного масла.

Примерное время жарки – 3 минуты с каждой стороны.

Выбрать правильную нежную мягкую булочку, посыпанную кунжутом, которая идеально подойдет для идеального бургера.

Главный принцип сборки бургера – чем нежнее ингредиенты, тем дальше они должны быть от горячей котлеты, а потому не забывайте про овощи, сыр и соус.

Дальше дело остается за экспериментами и техническим кулинарным мастерством. Если руки растут анатомически правильно, то в успехе можно не сомневаться!

Особенности «дорожного бургера»: нежные булочки, цвета мокрого асфальта в ночи смазываем заправкой ранч, кладем сверху сочную котлету из мраморной говядины, политую сладким брусничным соусом и прикрытую пластинками сыра чеддер, поверх выкладываем ломтики обжаренного хрустящего бекона, листья зеленого салата латук, свежие медальоны-помидоры, маринованные огурчики, кольца красного лука – и все это прикрываем сверху второй булочкой, смазанной соусом. Вуаля!

– Два «дорожных бургера» готовы!

Кто бы что ни говорил, а видеть довольные рожи счастливых посетителей, наслаждающихся насыщенным вкусом сочного бургера, лучшая похвала для повара.

Следом я приготовил картофель-фри и горячий ягодный чай. Все это должно отогреть гостей и привести их в чувство.

Привести бы в чувство самого себя. Вот, что было бы славно.

– Вы когда-нибудь слышали о Пульхерии Болонской? – озабоченно поинтересовался Герман.

Закончив с готовкой, я позволил себе отдохнуть и опрокинуть чашечку чая.

– Понятия не имею, кто это, – Савелий увлеченно и самозабвенно уплетал бургер за обе щеки.

Мы с Германом переглянулись. Я буквально ликовал взглядом: «Я же говорил!».

– А я что-то припоминаю, – задумчиво промямлил Ларион, проглатывая кусок котлеты, – речь, случаем, не об актрисе?

Удивил.

– Верно! Верно! Класс! – заголосил Герман, размахивая кулаком, как заядлый болельщик. – Хоть кто-то здесь культурно осведомлен!

– А что еще за Пульхерия? – поинтересовался Савелий, отпив чай.

– Я слышал, что она снималась в эпизодах многих советских фильмов, а потом исчезла. А почему мы о ней говорим?

– У нее сегодня день рождения, – объяснил Герман, наполняя рюмку водкой.

– Вот как!

– Вы помните в каких фильмах она играла, Ларион?

– «Противостояние», «Служебный роман», «12 стульев»… вроде оно…

– Именно! Точно-точно! Я же говорил тебе, Дима, что я ее не выдумал. Есть еще люди, которые что-то в этом смыслят! За это нужно выпить! И за долгую жизнь прекрасной Пульхерии! – Герман выпил за здоровье пропавшей актрисы.

– Первое время я только замечал ее присутствие во многих фильмах, но долго не мог разобраться. Кто это? Это один человек или разные? Всякий, кого я спрашивал, не понимал, о чем я толкую. В какой-то момент я испугался, что схожу с ума. Может, эту актрису замечаю только я один? Потом я углубился в исследование, стал просматривать титры, искать всех актеров эпизодов и составы массовки. Тогда я и обнаружил ее. Болонскую отмечали не везде, но где-то все-таки отмечали. Так, скрепя зубами бессонными ночами, я ее нашел. Потом основательно забыл… забавно, что вы напомнили мне о ней. Приятно видеть человека, который тоже знает о ее существовании.

– А мне-то как приятно, Ларион! Очень здорово, что вы оказались сегодня здесь!

– А что случилось с Болонской?

– Никто не знает. Тайну ее исчезновения нигде не освещали. Ни одной записи, ни одного словечка. Весь мир будто сделал вид, что ее никогда не существовало.

– Быть может, она сама этого хотела? – предположил Савелий, вытирая пальцы, перемазанные соусом, салфеткой.

Герман от этих мыслей слегка приуныл.

Дальше из разговора троицы я узнал, что Ларион – писатель, а Савелий – врач-реаниматолог. Оба ушли в отпуск и отправлялись в совместное путешествие по стране. Ливень застиг их врасплох на бесконечной трассе. Им очень повезло, что они подоспели к «Перекусу на шоссе» вовремя. Двое друзей познакомились еще в студенческие годы. И с тех самых пор не расставались. Даже жить переехали в один город.

– Будет очень интересно вас почитать, Ларион, – полюбопытствовал старина Герман.

– У меня есть кое-какие наброски в телефоне. Смогу прочесть.

– Замечательно! Времени у нас с вами для этого предостаточно!

Покончив с бургером, врач и писатель, неспешно поедали картошку-фри, макая кончики соломки в чашку с кетчупом. Савелий решил закурить, и я составил ему компанию. Крепкий чай помог разогнать навязчивые образы письменности майя – больше замысловатые узоры не появлялись.

Между нами повисла короткая тишина. Молчание нарушали раскаты грома и шумная дробь капель дождя. Сероватый табачный дым обволакивал зал, и, казалось, что среди бессвязных воплей бури я услышал голос Веры, кликавший мое имя. А вместе с ним в мозг ударили воспоминания о прошлом, полном счастья и приятных хлопот. Наше маленькое кафе у заправки только-только зарождалось, вырастало из-под земли на песчаном пустыре на обочине бесконечного шоссе.

Помню, как повесил над дверью яркую вывеску, сделанную из старых автомобильных номерных знаков, гласившую «Перекус на шоссе». Спустя годы она малька покосилась, и сейчас лишь напоминает о моей невыносимой лени, порожденной болью и тоской. У входа лежит затоптанный коврик, сшитый из старых автомобильных покрышек: провозился с ним весь август.

На входную дверь нахально глазеет стена, покрытая граффити, изображающими кексы и бургеры. Я случайно оставил размазанную глазурь на стене. Вместо того чтобы убирать, Вера решила создать «арт-инсталляцию», которая впоследствии стала визитной карточкой кафе. Другие стены мы обклеили фотографиями автомобилей, а поверх повесили картины – самодельные работы, вдохновленные видами заправки, собранные из старых запчастей, оставшихся от ремонта. Одна из картин – это «машина времени», нарисованная из кусочков автомобильных шин. А спустя месяц после открытия появилась «стена благодарностей» – идея Веры. Эта традиция начала действовать после того, как один нежданный посетитель оставил душевную заметку о том, как вкусный бургер помог ему пережить увольнение с любимой работы в театре и развод с женой – сложный выдался у парня день. А за барной стойкой Вера повесила старинный кофейник, найденный на чердаке на даче ее бабушки. После реставрации он стал не только элементом декора, но и кувшином для воды на столах.

В углу рядом с входом в морозильную камеру я повесил старый полицейский фонарь. Этот фонарь, согласно Вериной легенде, «потерял ориентир», пока его нашли в куче старых запчастей в гараже ее отца. Потолок покрыт галогенными лампочками «глазками» в виде автомобильных фар и настенными торшерами, соединенными старыми рулевыми колонками.

В ряд у окон выстроились столы, созданные из переделанных бензоцистерн. Однажды я нашел старую цистерну на свалке, а Вера предложила превратить ее в стол. После нескольких усилий по очистке и полировке, цистерны стали центральным элементом, вмонтированным в деревянные ножки. Кресла – старые подлокотники от мотоциклов, которые случайно удалось спасти на ярмарке. Механик, который занимался ремонтом мотоциклов, решил избавиться от них, и я, доедая пиццу с перчиками чили, понял, что эти подлокотники идеально подойдут для создания необычного сиденья – Вере очень понравилось.

Над барной стойкой висят лампы, сделанные из кастрюль и сковородок. Вера нарыла это барахло на старой даче. Она не захотела их выбрасывать и привезла кучу металлолома мне с поставленной задачей – освещение. И касса тоже винтажная, для красоты. Некогда это была старая железнодорожная тележка, на которой продавали фрукты на вокзале. Бабушка Веры, чьи записи из поваренной тетрадки мы использовали в меню, подарила ее, украсив золотыми значками с рецептами. На барной стойке ютятся разнообразные стаканы, каждый из которых был собран нами в разных городах: один был куплен на блошином рынке в Париже, другой – в старинном магазине в Риме, а какие-то нам дарили друзья, вернувшись из путешествий. А вот столик с разными соусами и специями – моя идея. Я собирал рецепты с кухонь всех стран мира и долгими ночами экспериментировал с готовкой.

И, наконец, в углу приютили старый граммофон, найденный Верой на барахолке. Он еще рабочий. Она всегда мечтала найти пластинки Элвиса и послушать их. Но не успела.

Она вообще мало, что успела…

– У всех своя лориста…

– Что это значит, Савелий? – спросил Герман, подперев кулаком щеку.

– Так у нас говорили в медицинском, когда в компании повисала тишина. Что-то вроде «седьмой минуты седьмого часа».

– Мгновение распятия Христа, – пояснил Ларион.

– Иногда в стационар пациенты приносили с собой свои лекарства, которые они пожизненно принимают. Многие получали гипотензивную терапию. И у каждого была своя лориста. В какой-то момент эта фраза прижилась, и ее стали говорить в минуту возникшей тишины – вот и все.

– У всех своя лориста, – повторил Ларион.

– Очень интересно! – Герман подался вперед. – Савелий, вы сказали, что работаете врачом?

– Реаниматологом, – уточнил медик.

– Это же жутко интересная работа! Вам, наверное, приходится часто «качать» людей?

– Постоянно.

– Расскажите об этом. Какой жизнью вы живете? Что у вас происходит на работе? С чем доводилось сталкиваться?

– Это не самое интересное…

– Пожалуйста! Это должно быть очень увлекательно!

– Если так хотите…

– Конечно-конечно! Рассказывайте!

Шум дождя нарастал.

Между молниями и громом я слышал голос Веры. Она говорила со мной так, будто стояла рядом и шептала слова на ухо. Имя. Мое имя. Одно лишь слово «Дима» бесконечно аукалось в глубинах сознания.

Вера звала меня, а мне не хотелось идти за ней. Замолчи. Тише, тише…

Стараясь прогнать ее образ, я сосредоточился на истории Савелия.

У всех своя лориста…

– Знаете, я всегда хотел спасать людей. Но когда пришел на работу, выяснилось, что я должен их убивать…