Читать книгу Блаженным вход запрещен - Илья Сергеевич Ермаков - Страница 4

Когда Савелий закончил, три стопки водки уже были готовы к тому, чтобы их осушили. Врач, писатель и старый фермер зависли в звенящей тишине.

– У всех своя лориста, – сорвалось с моих губ.

Ларион медленно поднял вялый взгляд на меня.

– Как же вы…

– Такие дела, – перебил друга Савелий.

– …правы.

– За такое полагается выпить, – решил Герман.

Они взяли по рюмке и застыли в ступоре.

Выпили, не чокаясь.

На тарелке остались три коротких сморщенных ломтика картошки, а дно пиалы размазано тонкими остатками кетчупа. Чайник остыл еще на словах «Ева умерла». После них никто не притронулся ни к картошке, ни к чаю.

– Пойду заварю еще.

Буль-буль-буль – водка наполняет рюмки.

– Так всегда: хорошие люди дохнут, дурачье, как я, остается, – тоскливо пролепетал Герман, поставив бутылку на стойку и причмокнув языком.

– Вы считаете себя недостойным жизни? – осторожно спросил Ларион.

– Недостойней некуда, милый писатель.

– Но… почему?

– Твой друг вытащил с того света толпу людей.

– И отправил туда другую толпу, – подметил Савелий.

– Не вы в этом виноваты. Важнее то, что вы смогли сделать. А смогли вы многое, в отличии от меня. Всю войну я просидел в засаде. Так никого и не убил. А потом прожил бестолковую пустую никому не нужную жизнь на своем участке. И не сделал никому добра. Тихо и бесполезно, понимаете? Так я и исчезну. И ничего от меня не останется. Ни людей, ни памяти обо мне. Никаких следов. Только мое высранное на землю дерьмо. И в землю, и в дерьмо уйду потом и я.

– Все мы уйдем в дерьмо, Герман, – согласился Ларион.

– Здесь нужно чокаться.

Они уже дружно выпивали, а я заварил новый чай. С оглушительным раскатом грома мне поплохело. В ушах раздался пронзительный звон. Я поспешил извиниться перед гостями и отлучился в морозильную камеру. Сбегая от дикого воя, шумящего в черепе, набрел на новую напасть – карлики в белых халатах опять распоясались.

– Пошли вон! Прочь отсюда! А то я вас всех перестреляю нахрен!

Они засуетились, забегали, сталкиваясь друг с другом, и разбежались по углам, укрывшись в норах. Ноги онемели, и я упал, скатившись спиной по холодной железной двери морозильной камеры.

Сопли потекли. Проклятье, вытираю рукой – красные мазки. Пальцы, перемазанные мужскими наркотическими месячными, вытер о край брюк. В кармане завалялась салфетка. Сморкаюсь – густая вишневая слизь. Голова затрещала, а в виски ударила глухая волна, словно невидимые кулаки в боксерских перчатках колотили по черепу.

Человек может ощущать на себе воздействие внешнего мира с помощью органов чувств. Забавно, что боли в окружающем мире не существует. Ее человек создает самостоятельно.

Существует субъективная десятибалльная шкала оценки интенсивности боли.

0 – это полное отсутствие боли.

Слабая боль раздражает, но не мешает нормальной жизнедеятельности.

1 – боль очень слабая, едва заметная. Большую часть времени человек о ней не думает.

2 – несильная боль. Она может раздражать и время от времени приступообразно усиливаться.

3 – боль заметна, она отвлекает, однако к ней можно привыкнуть и приспособиться.

Боль средней тяжести мешает нормальной жизнедеятельности.

4 – умеренная боль. Если человек глубоко погружен в какое-то занятие, он может игнорировать её, но только в течение какого-то времени, однако затем она обязательно отвлечет внимание на себя.

5 – умеренно сильная боль. Её нельзя игнорировать больше, чем несколько минут, но сделав над собой усилие, человек может выполнять какую-то работу.

6 – умеренно сильная боль, которая мешает выполнять нормальные ежедневные действия, так как сосредоточение на чем-то становится чрезвычайно сложной задачей.

Жестокая боль инвалидизирует, не позволяет выполнять обычные обязанности и общаться с людьми.

7 – тяжелая боль, подчиняющая себе все ощущения и существенно ограничивающая способность человека производить обычные действия и общаться с другими. Мешает спать.

8 – интенсивная боль. Физическая активность сильно ограничена. Словесное общение требует огромного усилия.

9 – мучительная боль. Человек не в состоянии разговаривать. Возможны неконтролируемые стоны или плач.

10 – невыносимая боль. Человек привязан к постели и, возможно, в бреду. Болевые ощущения такой силы приходится испытывать в течение жизни очень малому количеству людей.

У меня разработана своя собственная вербальная классификация. Она не такая вычурная и более краткая. У нее четыре ступени восприятия боли.

Первая ступень – «Блять, да за что?!».

Вторая ступень – «Сука, мне плохо. Отстаньте от меня!».

Третья ступень – «Отрежьте уже эту чертову (ногу, руку, голову и т.д.)!».

Четвертая ступень – выстрел в голову.

Я ощущал головную боль второй ступени. Закрыв глаза, пытаюсь представить себе что-нибудь приятное: пиво, рыбалка в лодке на озере, тишина. Но от пива начинает тошнить, лодку раскачивает, и я тону в воде, а тишина сводит с ума.

Начинаю тереть мерзлые пальцы, ищу взглядом пакет с горошком. Где он? Где?! Кто, блять, украл мой горошек?! Твари, верните мой горошек! Ублюдки! Я вас найду и перестреляю нахрен!

Перестреляю из сраного «Тип-54». Перестреляю из…

– Дима…

Она стоит передо мной.

Стройные ножки, черные туфельки на каблуках-рюмочках, однотонное бордовое платье-футляр с молнией и без рукавов, темно-алые губы на загорелой коже, черная волна на каре прикрывает один глаз, а второй…

Бездонный алый туннель.

Когда-нибудь я провалюсь в него и буду падать целую вечность. Тогда моя боль достигнет четвертой ступени, но пистолета под рукой не найдется.

– Вера…

Ее образ мерцал, словно дефектная голограмма. Вера тянула ко мне мелькающую руку.

– Вставай, Дима… вставай…

Слова не выговаривались. В глотке встал ком. Я не мог произнести ни слова – только мычал. Сознание больше не ощущало тело. Оно отключилось. Аппарат управления вышел из строя. Теперь я – полноценный овощ в холодильнике.

Не шевелясь и не моргая, я смотрел на Веру, а точнее – на красную дыру вместо глаза. Она приближалась, и ее голос становился отчетливее и громче.

– Дима… ты должен встать… хватит уже валяться… вставай, Дима, вставай…

Она замерла на одно мгновение, а потом…

– Встань!

Крик. Мерцание. Вспышка.

Веры нет, вместо нее – раскат грома.

И я вздрагиваю. Ступень боли – первая.

Сердце жутко колотится отбойным молотком. Дыхание сбивается задыхающимся мотором. Карлики в белом осторожно выглядывают из-за углов, подсматривая за мной. Сил не хватает, чтобы прогнать их. Да пошли они!

– Чего уставились?

Вернув контроль над телом и опершись о дверь, я сумел подняться на ноги. Кровь просит никотина. Порылся в кармане – в пачке восемь сигарет. Ночь долгая – нужно экономить. Да, к черту! Я сейчас хочу!

Когда закурил, стало легче. Собравшись с мыслями, я наконец понял, что уже замерзаю, и вернулся в теплый зал к посетителям и друзьям по несчастью. Судя по звукам за окнами, мы, правда, застряли здесь на всю ночь.

Трое мужиков, громко хохоча, не заметили моего появления. Я присоединился к ним, словно не уходил.

– Ну, и дерьмо! – Герман ударил кулаком по барной стойке – зазвенели рюмки. – Надо же было такое учудить! Эй, Дим, ты слыхал?

– Что я пропустил? – меня начало отпускать, и я нацепил заинтересованную гримасу.

Решив себя занять, принялся разливать чай.

– Расскажите-ка еще раз! – Герман хлопнул Лариона по плечу.

Герман уже вытирал слезы, покатившиеся от смеха, а Савелий и Ларион повторили для меня историю, перебивая друг друга.

– Мы же с Ларионом познакомились, когда были студентами.

– А Савелий в то время подрабатывал медбратом в хирургии.

– И у Лариона – зараза – болезнь Крона. Надо было делать колоноскопию.

– Перед исследованием нужна очистительная клизма. И вот делать-то ее поручили Савелию.

– Поскольку мы с Ларионом оказались ровесниками, нам обоим было неловко. Но я отключил «человека» и включил «медика». Мол, это всего лишь пациент, как и все другие. Вставил-вынул и пошел! Что тут сложного?

– А мне тогда делали уже клизму не в первый раз.

– И он, сука, решил подшутить.

– Ну, смешно же было! Прикольно же!

– Да, у меня чуть инфаркт инсульта там не случился! Смешно ему было!

– Я эт’самое прикинулся немым дурачком.

– Ни слова мне не сказал. Общался с Ларионом на ломаном языке. Что-то жестами пытался ему объяснить, что-то словами. И еще подумал: «Почему никто мне не сказал, что он немой?». Думаю: «ладно, надо работать».

– Ты был таким смешным. Я с трудом сдерживался, что б не начать ржать.

– Вот ты чуть ли не угорал, а я натерпелся страху! Начинаем делать клизму, значит. В общем, стоило мне приоткрыть зажим, как вдруг этот дебил выпускает изо рта воду.

– И я смотрю на Савелия, стоит с лицом лица просто, глаза выпучил. Я еще там помычать пытался, что мне «ой, как плохо», но потом все равно рассмеялся – не выдержал.

– Приколист нашелся! А это еще была моя вторая клизма! Первая не получилась вообще. Там была какая-то аномалия кишечника. Но я-то думал, что я неправильно что-то сделал. Очень волновался во второй раз. И мне досталась эта звезда «Ералаша»!

– Я вообще тогда подумал, что Савелия, реально, инфаркт на месте хватит. Ты мгновенно таким белым стал.

– Да я ж чуть не помер от испуга!

– Мне пришлось потом долго его успокаивать и в чувство приводить. Извинился, конечно, за шутку. Но, надо признать, шалость удалась. Так мы с ним и подружились, прямо в клизменной.

– Клизмой едины…

Троица снова рассмеялась. Я выдавил из себя пару смешинок за компанию из вежливости, но поддержать общее веселье так и не получилось. Меня все еще мутили воспоминания о Вере, но общение с этими юмористами все-таки помогло отвлечься и успокоило нервы.

– Вот же уморы! – хохотал Герман, держась за грудь.

Стекло входной двери резко забарабанило, когда раздались оглушительные выстрелы из «Тип-54». Вывеска «Открыто» задребезжала, а со стороны Ада раздались молитвенные стоны:

– Эй! Откройте!

– Тут кто-нибудь есть?

– Впустите нас!

– Тут полная жопа! Пожалуйста!

– Черт! Откройте! Скорее!

– Впустите! Просим вас! Кто-нибудь!

Савелий спрыгнул с барного стула и пошел открывать дверь. Герман, наполняя рюмки, заикаясь, пропел:

– Кто-кто в Теремочке живет, хе-хе?

За окнами маячили две темные фигуры. Они заглядывали внутрь, выискивая нас. Стук в стекло раздался с новой силой, и Савелий открыл дверь. На пороге, загоняемые ветром внутрь, показались две тонкие молодые девушки, промокшие и трясущиеся от холода.

– Проходите скорее, – Савелий поспешил захлопнуть дверь и защелкнуть замок.

– Спасибо вам большое.

– Вы нас очень выручили.

– Вы совсем замерзли! Проходите, присаживайтесь. Дима, у вас найдется что-нибудь теплое?

Пока Савелий провожал гостей за столик, я порылся в укромном гардеробе, нашел две шерстяные кофты и чистые полотенца.

– Уже несу!

Стоило мне пересечь зал, и девушки уже укутались в теплые мягкие сухие полотенца, накинув их на спины. Они прижались друг к другу, успокаивая судорожное прерывистое дыхание.

– Как вас зовут, милые леди? – прокряхтел Герман.

– Кира.

– Мила.

Милая леди Кира – обугленная спичка. Черные прямые мокрые волосы спутались за ушами, исколотыми гвоздиками. Ходячий кактус: прямой длинный горбатый нос и тонкие смольные губы пронзали шипики. Из ноздрей выглядывали серебряные сопельки – шарики септума. Угольная подводка растеклась и размазалась по лицу желчными слезами, вытекающими из глаз-скарабеев. Мраморная белая кожа блестела от влаги. Кира выжимала белую футболку с черепом, поверх которой накинута черная кожаная жилетка, усыпанная цепями. На большом длинном пальце, увешенном металлическими кольцами, сломан темный острый ноготок, а вот на безымянном и среднем пальцах ногти спилены нарочно. Рваные джинсы с дырами, как будто их прожгли дыроколом, комкались в мокрые складки. На ногах скрипели заляпанные заплатками ботинки. В целом, она выглядела, как будто собрала весь мусор с улицы и завернулась в него.

Милая леди Мила (Милая Мила) – нелепый бунтующий подросток, сбежавший в гетто из благополучной семьи. Точнее, сбежала она с посредственной карикатуры. Волосы – ржавая проволока – торчали во все стороны взъерошенным ёжиком. Тонна косметики больше походила на размазанную краску, чем на макияж. Белая кожа усыпана татуировками, как чемодан путешественника наклейками. Шипы, гвоздики, цепи – все острое блестело, как роса. Выщипанные тонкие красные бровки-домики подрагивали над глазами цвета синей печати для документов. Хрупкое тельце укутано в кожаную куртку, великоватую ей на три размера, а тонкие ноженьки прикрыты лишь кожаной короткой юбкой, рваными темными колготками и сапожками на платформе.

Милые леди-панки тряслись, издавая дробь зубками.

– У нас много горячих напитков, чтобы согреться. Есть особые пожелания?

Девушки переглянулись, и за двоих ответила Кира:

– Какао сможете приготовить?

– Разумеется! Два какао «Млечный путь» сейчас будут готовы.

Передав им меню для выбора ночного перекуса, отправился варить напитки. Для украшения чашечек какао со сгущенным молоком следует добавить взбитые сливки, маршмеллоу, листики мяты и ягоды. Как учила Вера: мята и ягоды смогут украсить любой десерт.

А за спиной раздавались голоса гостей:

– И как вы угодили в самую глушь в такую грозу? – задал резонный вопрос Герман.

– Мы уезжали из города, – ответила Кира неуверенным тонким голоском, – это моя ошибка. Я даже не взглянула на прогноз погоды, зная, что нам предстоит долгая дорога. Если честно, мы просто психанули. Я психанула. Мы все бросили и умчались вдаль.

– Очень романтично! – подметил Ларион.

– И безумно. И еще глупо. Прости, милая, мне не стоило так тебя подставлять. Не нужно было тебе со мной связываться.

– Все хорошо, Кира, – ответила Мила, приобняв спутницу, – ты не виновата. Мы же с тобой подруги и должны держаться вместе.

– Из-за меня ты попала в нешуточную передрягу, – стыдливо отвернулась Кира, – если бы не мои выкрутасы, ты бы сейчас лежала дома в теплой постели.

– И пропустила бы такое классное приключение?! Эй! – Мила обняла лицо Киры ладонями и повернула ее голову к себе, заставляя смотреть в глаза. – Ты шутишь? Глупости все это! Гроза? И что? Она нас не убьет! Теперь мы в безопасности. Я рада, что поехала с тобой, и ни о чем не жалею.

– Правда?

– Конечно, милая. Выбрось это все из головы. Мы с тобой вместе прошли через кучу дерьма. И какой-то ливень уж переживем. Лучше давай выберем, что поесть. Ты что хочешь?

Девушки-панки взялись за изучение меню.

– Хм, не знаю, – подумала Кира, прикусив нижнюю губу, – ой, смотри… тут есть вафли с лососем!

– Да-да, «Рыжая вафля», она еще и с мандарином! Звучит вкусно. Давай попробуем?

Савелий передал мне новый заказ:

– Две «Рыжие вафли», шеф!

– Заказ принят! Один момент!

Закончив с какао, принес напитки гостьям и отправился готовить вафли.

– Вау! – восторженно воскликнула Мила. – Как вкусно! Попробуй, это же фантастика!

– Чертовски! Это самый вкусный какао, какой я пробовала! – согласилась Кира.

Мед для ушей.

– Мне уже становится тепло, – Мила сделала новый глоток «Млечного пути».

Что там с «рыжими вафлями»? Тесто, вафельница, лосось, мандарин, салат, твороженный сыр и бальзамический крем. Что там еще? Давно их не готовил. Залез под барную стойку и отыскал на нижних полках блокнотик с рецептами. Поставив инструкцию перед глазами, я принялся замешивать тесто, чтобы не ошибиться с пропорциями.

«Смешайте молоко, яйцо, растопленное сливочное масло».

– А как вас зовут? – поинтересовалась Мила.

Все представились.

«Перемешайте тесто до однородности так, чтобы не было комочков».

– Ого, писатель и врач! Это мы удачно зашли, правда, Кира?!

«Подготовьте вафельницу. Разогрейте ее и смажьте поверхность для выпекания маслом».

– Знавали мы одних врачей, – хмыкнула Кира, – общались как-то раз с ними. Они в морге подрабатывали. Хотели стать экспертами по трупам в суде. Что-то такое…

«Вылейте тесто половником или большой мерной ложкой в вафельницу».

– Расскажете? – спросил Савелий. – Было бы интересно послушать.

– Нам все равно нужно о чем-то болтать здесь до утра, – напомнил Герман, – думаю, эта ночь будет полна откровений.

«Выложите на вафлю листья салата, 1 стол. л. сливочного творожного сыра, сверху подготовленные кусочки слабосоленого лосося и мандарина».

– Это не самая приятная история, – Кира закусила край нижней губы, – хотя нет… в ней есть что-то приятное. Но потом все закончилось хреново, как и все истории из моей жизни.

– Да в целом, ни у кого жизнь не заканчивается хэппи-эндом, – посмеялся Савелий, – я об этом знаю не понаслышке. Так что смело рассказывайте! Мы вас слушаем.

«Полейте сверху бальзамическим кремом и посыпьте черным кунжутом. Украсьте зеленью и подавайте».

– Две «Рыжие вафли» готовы! Приятного аппетита!

Ароматные мягкие горячие вафли, прикрытые ломтиками соленого лосося и посыпанные кусочками холодных сладких мандаринов, смазаны твороженным сыром, украшены зеленым салатом, черным кунжутом и орошены брызгами бальзамического соуса.

– Ничего себе! – Мила взяла вилку и нож, с восторгом уставившись на угощение. – Как же я голодна! Спасибо вам большое!

– Да, спасибо вам. И спасибо, что впустили и согрели, – добавила Кира, натужено улыбнувшись.

– Пустяки! – махнул я рукой.

Загремел граммофон…

«Honey, lay off blue shoes».

Игла не прыгает, а пластинки нет.

Никто не слышит? Эй!

Они продолжают общаться, словно ничего не происходит. И ведь ничего не происходит. Ничего же не…

Заткнись, Элвис!

«Don't you step on my blue suede shoes».

Нет-нет-нет!

«You can do anything but lay off of my blue suede shoes».

Заткнись!

– Дима, все в порядке? – Герман пялится на меня.

– Да-да, просто голова закружилась немного. Возраст, сам знаешь.

– Присядь, не бегай. Давай послушаем, что нам расскажет Кира.

Она сделала маленький глоток космического какао и начала свой рассказ.