Читать книгу Антропология внимания - Кирилл Ледовский - Страница 11
Часть II. Феноменологический архив и базовые различения Глава 9. Тональ, нагваль и два режима реальности
ОглавлениеПосле главы о сновидении становится невозможным дальше двигаться, не прояснив одно из самых нагруженных, но и самых важных различений всего кастанедовского корпуса: различение между тоналем и нагвалем. Без него все предыдущее рискует остаться либо набором частных практик, либо нестрогой мистической риторикой. Между тем в контексте настоящей книги это различение должно быть прочитано не как экзотическое двоемирие, а как попытка описать два разных режима человеческого присутствия в реальности. Именно поэтому данная глава не ставит своей целью восстановить весь мифологический смысл этих слов в исходной традиции. Ее задача скромнее и строже: показать, что под словами «тональ» и «нагваль» в корпусе Кастанеды скрывается одно из ключевых различений антропологии внимания — различение между объектно-интерпретационным и предсловесно-энергетическим режимами сборки мира.
Первое, что здесь необходимо подчеркнуть, — тональ у Кастанеды не является синонимом ошибки, и тем более не является тем, что следует просто отбросить. Тональ — это повседневный мир, мир предметов, имен, функций, обязанностей, биографии, социальной координации, последовательности времени и устойчивых различий. Это тот режим, без которого человеческая цивилизация была бы невозможна. Именно в нем строятся дома, создаются семьи, ведется хозяйство, пишутся книги, работают институты, возникают техника и право. В этом смысле тональ — не недостаток человека, а одно из его величайших достижений. Он дает миру форму, завершенность, предсказуемость и пригодность для совместной жизни. Поэтому любая серьезная антропология внимания должна говорить о тонале без презрения и без упрощения. Если книга хочет быть строгой, она обязана признать: именно объектно организованный мир, поддерживаемый рассудком, внутренним диалогом, культурной дрессировкой и повседневными автоматизмами, дал человеку ту устойчивость, внутри которой стало возможно все дальнейшее человеческое развитие.
Но это признание не отменяет второго шага. Тональ в корпусе Кастанеды — не только достижение, но и предел. Он организует мир настолько плотно, что сам начинает казаться единственным возможным горизонтом опыта. Человек не просто живет в тонале; он начинает думать, что мир исчерпывается тем, что может быть предметно оформлено, названо, объяснено и встроено в биографию. В этом и заключается проблема. То, что первоначально было мощной формой человеческой организации мира, становится абсолютной монополией. Следовательно, задача книги состоит не в том, чтобы дискредитировать тональ, а в том, чтобы увидеть его как частный, хотя и чрезвычайно сильный, режим реальности.
Именно здесь возникает нагваль. Внутри самого корпуса он обрастает множеством образов, метафор, пугающих указаний и предельных формул. Но для целей настоящей книги их необходимо расчленить. Если отбросить литературный и мифологический слой, нагваль можно прочитать как название для того, что не помещается в готовую объектную организацию мира. Это не обязательно «другой мир» в наивно-географическом смысле. Скорее, это такой режим или такой пласт реальности, который не поддается немедленному предметному завершению. В нем ослабляется власть имени, фигуры, функции и объяснения. Он не лишен структуры, но эта структура не совпадает с привычной вещностью тоналя. Именно поэтому нагваль в корпусе Кастанеды так тесно связан с телом, с волей, с прямым схватыванием и с теми моментами, когда восприятие перестает мгновенно замыкаться в объект.
Здесь особенно важно не допустить методологической ошибки. Было бы слишком просто сказать: тональ — это «ложный» мир, нагваль — «истинный». Подобная оппозиция легко воспроизводит эзотерическую банальность и ничего не объясняет. Более точным будет иной ход: тональ и нагваль описывают не два разных онтологических этажа, между которыми человек как турист перемещается туда и обратно, а два различных способа человеческой сборки реальности. Тональ — это режим, в котором мир удерживается как мир вещей, ролей, причин и привычных различий. Нагваль — режим, в котором реальность перестает быть полностью исчерпываемой такой сборкой и начинает восприниматься как нечто более широкое, текучее, не до конца схватываемое и потому требующее иного способа присутствия.
Именно в этом месте различение тоналя и нагваля становится особенно плодотворным для антропологии внимания. Оно позволяет уточнить одну из центральных гипотез книги: человек не просто имеет внимание, а живет внутри определенного режима его организации. Обычный человек почти полностью закреплен в режиме тоналя. Его внимание занято предметами, именами, функциями, переживаниями собственного «я», задачами, тревогами, последовательностями рассудка и повторяемостью социальной реальности. В режиме нагваля эта конфигурация хотя бы частично ослабевает. Внимание перестает служить исключительно поддержанию уже известных объектов и начинает сталкиваться с тем, что еще не собрано в готовую вещь. Отсюда и возникает вся трудность: нагваль не дает человеку привычной опоры, а значит, не может быть удержан тем же способом, что тональ.
Здесь уместно вернуться к формуле из «Колеса времени», на которую уже указывала предыдущая глава: обычный человек поддерживает свое описание мира при помощи разума, тогда как шаман — при помощи воли. Эта формула чрезвычайно важна. Она показывает, что различие тоналя и нагваля нельзя свести просто к «содержанию восприятия». Различается сам принцип удержания мира. В одном случае мир собирается и поддерживается рассудочно-интерпретационным образом. В другом случае — тем, что корпус называет волей. Пока слово «воля» не может быть без остатка переведено в научно-нейтральный язык. Но функционально оно указывает на иной, нерассудочный способ поддержания связности реальности. Следовательно, различие между тоналем и нагвалем должно быть прочитано и как различие между двумя принципами организации внимания.
При таком чтении становится понятной и двусмысленная фигура воина. Воин, в отличие от обычного человека, не просто «переходит» из одного мира в другой. Его задача сложнее. Он должен научиться не разрушать тональ, а видеть его как режим. И одновременно — научиться выдерживать прикосновение к нагвалю, не растворяясь в нем и не превращая его в новый предмет культа. Именно поэтому воин в корпусе Кастанеды часто описывается как тот, кто способен удерживать обе сборки. Он может пользоваться повседневным миром, не считая его исчерпывающим, и может соприкасаться с иным режимом реальности, не теряя способности вернуться к действию. В этой фигуре уже содержится та антропологическая зрелость, к которой постепенно ведет вся книга: не побег из человеческого мира и не растворение в объектной повседневности, а подвижность между режимами при сохранении целостности.
С этой точки зрения становится яснее и смысл ранних практик корпуса. Неделание, перепросмотр и сновидение важны не сами по себе. Они последовательно ослабляют монополию тоналя. Неделание вмешивается в телесную и зрительную автоматизацию объектного мира. Перепросмотр возвращает внимание из прошлого, где тональ закрепил его в незавершенных сценах. Сновидение показывает, что внимание способно действовать и вне прочного повседневного каркаса. Все эти практики не доказывают автоматически нагваль, но создают условия, в которых человек перестает принимать тональ за единственную форму мира. Следовательно, тональ и нагваль в книге должны быть поняты не как отвлеченные метафизические категории, а как предельные обобщения уже проделанной работы по фиксации и расфиксации внимания.
Вместе с тем было бы ошибкой думать, что нагваль — это просто хаос, противопоставленный порядку тоналя. Наоборот, корпус Кастанеды постоянно показывает, что соприкосновение с нагвалем требует не меньшей, а большей дисциплины. Если тональ держит человека привычкой, культурой и внутренним диалогом, то нагваль требует иной формы собранности — не автоматической, а выработанной. Именно поэтому фигура воина в этих текстах никогда не описывается как человек, свободно и без усилий плавающий в «бесконечном». Напротив, нагваль опасен, дорог, труднодоступен и требует устойчивости, которой у обычного человека почти нет. В этом смысле он вовсе не отменяет антропологическую форму; он требует ее предельного уплотнения.
Для настоящей книги здесь особенно важен один вывод. Если тональ — это режим предметной завершенности, то нагваль — это режим недозавершенности в хорошем смысле слова: не хаос и не пустота, а такая форма реальности, которая не сводится к привычной предметности. Отсюда следует, что внимание в нагвале не может работать так же, как в тонале. Оно не может опираться на мгновенное узнавание, на быстроту называния, на социально закрепленную вещность и на автоматическое возвращение к знакомому миру. Значит, для удержания нагваля требуются иные формы внимания — более тонкие, менее реактивные, менее зависимые от внутреннего комментария и более тесно связанные с телом, волей и дисциплиной присутствия.
Именно здесь возникает и проблема перевода. Слова «тональ» и «нагваль» слишком плотно нагружены мифологическим смыслом, чтобы без остатка сохранить их в будущем понятийном аппарате книги. Поэтому уже на этом этапе следует зафиксировать их функциональные аналоги. Тональ можно определить как объектно-интерпретационный режим реальности — режим, в котором мир удерживается как мир предметов, имен, ролей и последовательностей, поддерживаемых разумом и внутренним диалогом. Нагваль же можно определить как предсловесно-энергетический режим реальности — режим, в котором реальность перестает полностью схлопываться в объекты и требует иного способа удержания. Эти формулы пока еще предварительны, но они уже позволяют вывести различение из чисто кастанедовского словаря в более строгий язык антропологии внимания.
На этом фоне особенно важной становится тема страха. Почему переход от тоналя к нагвалю почти всегда сопровождается страхом? Потому что под угрозой оказывается не только привычная интерпретация, но сама непрерывность субъекта, каким он себя знает. Тональ удерживает не только мир, но и личность, ее биографию, последовательность времени и чувство собственной определенности. Поэтому прикосновение к нагвалю переживается как риск дезинтеграции. В этом смысле страх не является случайной эмоцией. Он указывает на то, что различие между тоналем и нагвалем проходит через самую сердцевину антропологической формы человека.
Однако именно этот риск и позволяет увидеть подлинную глубину проблемы. Если человек способен хотя бы частично ослабить монополию тоналя, значит, привычный объектный мир не является последней и единственной формой человеческого присутствия. Но если при этом нагваль не может быть сведен к хаосу, значит, человеческая антропологическая задача состоит не в бегстве из мира, а в выработке такой формы внимания, которая была бы способна выдерживать оба режима, не разрушаясь и не абсолютизируя ни один из них. В этом отношении фигура воина у Кастанеды оказывается важной не как эзотерический идеал, а как антропологическая модель предельной подвижности и собранности.
Отсюда становится понятным, почему тема тоналя и нагваля не завершает, а только подготавливает следующий шаг книги. Как только различены два режима реальности, встает вопрос об их конечной антропологической перспективе. Что важнее: блуждать между мирами или достичь более полной формы человеческой целостности? Почему старая линия видящих, увлеченная множеством конфигураций, отличается от новой линии, для которой решающим становится не разнообразие миров, а полнота осознания? И каким образом все это связано с конечной целью пути — не с расширением любопытства, а с особой формой завершенности человеческого существа? Эти вопросы и приведут нас к следующей главе — к теме целостности, новых видящих и внутреннего огня.