Читать книгу Антропология внимания - Кирилл Ледовский - Страница 3
Часть I. Основания и метод Глава 1. Почему эта книга имеет право называться антропологией внимания
ОглавлениеЭта книга посвящена не просто вниманию и не просто восприятию. Ее предмет — человек как восприниматель. Под вниманием здесь понимается не только психологическая концентрация и не только селективная работа сознания в узком когнитивном смысле, а одна из базовых человеческих способностей: способность собирать мир, удерживать его в определенном режиме восприятия, закреплять этот режим культурно и исторически, передавать его через обучение и, при определенных практиках, изменять его. В этом смысле книга принадлежит антропологическому полю, потому что антропология занимается именно тем, что делает нас людьми, и рассматривает человеческое существо на пересечении социальных наук, гуманитарных дисциплин и наук о телесной жизни. Если говорить кратко, антропология здесь нужна не как украшение заголовка, а как дисциплинарная рамка, без которой разговор о внимании слишком быстро распадается либо в бытовую психологию, либо в нейрофизиологию, либо в мистическое красноречие.
Отсюда следует и первая граница книги. Она не является книгой по нейрофизиологии внимания. Она не ставит своей задачей объяснить, какими именно нейронными, гормональными или электрофизиологическими механизмами поддерживается тот или иной режим восприятия. Это не означает отрицания такого уровня; напротив, он признается важным, но в данном исследовании сознательно вынесен за скобки. Точно так же книга не является психотерапевтической теорией внутренней говорильни, травмы или характерологических отклонений. Ее интересует не вся психическая жизнь человека, а более ранний и более фундаментальный слой: то, как человеческое существо вообще оказывается способно что-либо воспринять, выделить, удержать и превратить в мир. Иными словами, предмет книги расположен до большинства привычных психологических разборов и не совпадает с ними. Само понятие внимания в современной философии обычно определяется через селективную направленность нашей ментальной жизни; но для антропологического проекта этого недостаточно. Нас интересует не только направленность как таковая, а тот факт, что она воплощена, культурно организована, исторически закреплена и может быть практически перенастроена.
Чтобы показать, почему такая постановка вопроса не является произвольной, необходимо сделать шаг назад. В строгом смысле антропология внимания не может начинаться с пустого места. Она имеет длинную предысторию, и эта предыстория лежит прежде всего в философии восприятия, души, опыта и телесности. Уже у Аристотеля восприятие выступает не как случайный эпизод, а как основа различения живых существ: всякое разумное существо обладает восприятием, а животное существо определяется наличием способности воспринимать. Более того, в аристотелевской линии восприятие мыслится как особый способ уподобления воспринимающего объекту, то есть как нечто динамическое, а не просто как пассивный снимок внешнего мира. Для настоящей книги это важно потому, что здесь впервые проступает крупная интуиция, которую мы позднее выразим уже собственным языком: восприятие есть событие сонастройки, а не просто регистрирование готовых вещей. У Августина проблема сдвигается к внутреннему удержанию времени, памяти и направленности души; у Фомы Аквинского она получает систематическую форму как связь чувственного и интеллектуального уровней познания. Эти линии еще не образуют антропологии внимания, но задают ее глубокую предысторию: восприятие, память, телесность и умственное схватывание изначально переплетены, хотя и не сводятся друг к другу.
В раннем Новом времени на первый план выходит уже не столько проблема самой чувственности, сколько проблема дисциплины ума и ошибки восприятия. У Бэкона знание требует очищения от идолов; у Декарта чувственное оказывается ненадежным, а достоверность ищется в более строгом режиме мысленного различения. Это была исторически плодотворная линия, но у нее была и своя цена: внимание западной мысли постепенно сместилось от восприятия как первичного человеческого способа быть-в-мире к рассудочному и затем рациональному конструированию истины. В определенном смысле именно здесь начинается длинная история недооценки того слоя, который для этой книги является основным. Мы не возвращаемся к допонятийному опыту из романтической ностальгии. Мы лишь фиксируем, что вопрос о человеке-воспринимателе был в значительной степени заслонен вопросом о человеке-мыслящем. Кант, в свою очередь, важен уже как фигура перехода: внимание становится условием опыта, а направленное удержание — одной из базовых форм активности субъекта. Для нас это важно потому, что уже здесь внимание перестает быть периферийной функцией и начинает мыслиться как условие возможности опыта.
Немецкая классическая линия, и особенно Гегель, важна уже по другой причине. В ней разрабатывается переход от чувственной достоверности к восприятию и далее к более сложным формам сознания. Что именно здесь существенно? То, что мир вещи, свойства и устойчивого предмета оказывается не самоочевидной данностью, а результатом определенного способа схватывания. Для нашей книги это особенно важно, потому что позднее мы будем различать живое удержание содержания и его быстрое схлопывание в объект, ярлык и готовую вещь. Гегелевская развертка не дает нам теории внимания в собственном смысле, но она дисциплинирует одно из ключевых различений этой монографии: различение между непосредственным схватыванием и уже предметно организованным миром.
Еще один необходимый шаг в предыстории — феноменология. Она определяется как исследование структур сознания и опыта в первом лице. Для этой книги феноменология важна не как принадлежность к конкретной философской школе, а как дисциплина описания того, как вещи даны в переживании до их позднейшей теоретической упаковки. Именно здесь внимание к телесности, направленности и структурам опыта получает методологическую строгость. Особенно важна последующая линия, ведущая к Мерло-Понти, где восприятие мыслится как телесно воплощенный способ нашего присутствия в мире. Без этой линии книга об антропологии внимания была бы неизбежно обедненной: она не смогла бы оправдать свой интерес к телу как к необходимому основанию восприятия, а не просто как к носителю нейронной инфраструктуры.
Однако вся эта длинная философская история — лишь преддверие. В строгом смысле антропология начинается там, где восприятие и опыт рассматриваются не только как свойства сознания вообще, но как человеческие формы жизни, укорененные в теле, культуре, обучении и исторической среде. В этом смысле ближайшими для нашей книги являются несколько направлений современной антропологии. Прежде всего — антропология сознания, имеющая собственную историю и показывающая, что вопросы режима сознания и опыта не являются внешними по отношению к антропологии. Затем — психологическая антропология, которая исходит из социальной конституции ума, самости и личности. И наконец — антропология тела, embodiment и опытно-феноменологические линии, где тело понимается как не вторичная оболочка, а как первичный способ человеческой соотнесенности с миром.
Особенно важным для настоящей книги является ход, сделанный в линии embodiment и в понятии соматических модусов внимания. Оно позволяет увидеть, что внимание уже мыслится внутри антропологии не как безличный ментальный прожектор, а как культурно выработанный способ внимать телом и через тело. Человек здесь оказывается не только носителем ощущений, но существом, чье внимание организовано исторически, ритуально, практиками, формами обучения и социально разделяемыми режимами чувствительности. Для нашей книги это принципиально: оно дает возможность говорить о внимании как об антропологическом предмете, не растворяя его ни в когнитивизме, ни в психотерапевтическом языке, ни в мистической риторике.
С этим непосредственно связана и антропология чувств. В этой области давно и убедительно показано, что восприятие есть не только физический, но и культурный акт. Сами чувства не просто «даны» человеку как нейтральные каналы, а оформляются культурно, организуются исторически и входят в социальные формы жизни. В этом смысле чувственное восприятие является одновременно культурным и физическим действием. Эта формула должна быть для нас исходной. Она означает, что книга о внимании не может ограничиться биологическим уровнем и столь же не может отдать восприятие на откуп индивидуальной психологии. Внимание — это способ культурного бытия тела. И именно поэтому его нужно исследовать антропологически.
Не менее важна здесь линия, связывающая восприятие со средой, навыком и практикой. Навыки не просто врожденны и не просто усваиваются как внешние программы, а выращиваются в организме через практику и тренировку. Для нашей книги это положение является одним из фундаментальных. Оно позволяет мыслить внимание не как раз и навсегда данную константу и не как чистую функцию мозга, а как тренируемую, выращиваемую, уплотняемую и вместе с тем утрачиваемую человеческую способность. Иначе говоря, внимание — это не только состояние, но и способ жизни.
И все же именно здесь обнаруживается проблема, ради которой эта книга и написана. Несмотря на все перечисленные линии — философские, феноменологические, антропологические, embodied, sensory, — сама антропология внимания как относительно собранное поле все еще находится в зачаточном состоянии. Проблема уже поставлена, но еще не получила достаточно строгого и связного теоретического аппарата. Именно в это пространство и входит настоящая книга. Она не претендует на то, чтобы закрыть весь пробел. Ее задача скромнее и серьезнее: дисциплинированно поставить проблему, собрать рассеянные линии и предложить теоретическую реконструкцию внимания как антропологической способности человека-воспринимателя.
Отсюда становится понятной и функция одного из главных архивов, с которыми эта книга будет работать далее. Корпус Карлоса Кастанеды используется здесь не как основание истины и не как эзотерический авторитет. Он будет введен как специфический феноменологический архив — проблемный, неоднородный, мифологически перегруженный, но при этом богатый описаниями фиксации восприятия, техник расфиксации, различий между режимами внимания, практик неделания, сновидения, целостности и того, что позднее в книге получит уже иной понятийный язык. Иными словами, Кастанеда здесь не начало антропологии внимания, а один из материалов для ее реконструкции. Его присутствие оправдано ровно настолько, насколько оно позволяет извлечь и дисциплинировать наблюдения, которые затем должны быть переведены в более строгий и нейтральный язык.
Таким образом, эта книга имеет право называться антропологией внимания не потому, что автор произвольно выбрал звучное слово, а потому что ее предметом является человек как телесно воплощенный, культурно формируемый, исторически закрепляемый и практически перенастраиваемый восприниматель. Она стоит на длинной предыстории вопроса — от античных и средневековых размышлений о восприятии и душе через новоевропейскую дисциплину опыта и феноменологию к антропологии сознания, embodiment и sensory anthropology. Но она не растворяется в этих традициях. Ее собственная задача — сформулировать внимание как антропологическую проблему в более строгом виде: как проблему собирания мира, фиксации мира, потери подвижности восприятия, практик расфиксации и поиска более целостного способа человеческого присутствия в мире. Именно с этого места и начинается ее собственная работа.