Читать книгу Антропология внимания - Кирилл Ледовский - Страница 8
Часть II. Феноменологический архив и базовые различения Глава 6. Неделание как разрыв привычного мира
ОглавлениеЕсли внутренняя речь и связанные с ней автоматизмы выполняют функцию фиксации мира, то следующий вопрос возникает почти неизбежно: каким образом эта фиксация может быть поколеблена? На языке Кастанеды ответом на этот вопрос становится неделание. Особенно важно здесь одно прямое наблюдение, сформулированное в «Колесе времени»: любой привычке для функционирования необходимы все ее составные части; если некоторые части отсутствуют, привычка разрушается. Это положение придает неделанию особую антропологическую ясность. Чтобы поколебать привычный мир, не обязательно разрушать его целиком. Достаточно вынуть из автоматической последовательности один устойчивый элемент, один опорный жест, один кирпич повторения — и вся структура начинает терять самоподдержку. Однако и здесь требуется дисциплина чтения. Неделание не следует понимать как пассивность, бездействие или отказ от активности как таковой. Оно не означает праздности, лености или простого отстранения. Напротив, в антропологическом плане неделание оказывается одной из наиболее активных форм вмешательства в привычный режим реальности. Его смысл состоит не в том, чтобы прекратить всякое действие, а в том, чтобы перестать автоматически делать именно то, что удерживает мир в его единственной, плотной и самоочевидной форме.
Иначе говоря, неделание направлено не против вещей, а против того способа, которым вещи собираются как уже данные. В этом состоит его фундаментальная важность для настоящей книги. Если внутренний диалог поддерживает мир изнутри, то неделание вмешивается в него с другой стороны — через поведение, взгляд, ритм тела, способ ориентации в пространстве, способ выделения фигуры и фона, а также через отказ от автоматического завершения перцептивного акта. Поэтому неделание следует понимать не как эксцентрический ритуал, а как технологию расфиксации восприятия. Именно в этом смысле оно оказывается гораздо проще и точнее, чем может показаться на первый взгляд: не нужно «ломать реальность» в целом, нужно нарушить одну привычную сцепку, без которой вся автоматическая сборка перестает работать как прежде.
Корпус Кастанеды дает здесь особенно выразительные примеры. Один из наиболее известных состоит в том, что человеку предлагается смотреть не на листья или ветви дерева, а на тени, промежутки, пустоты между листвой, не позволяя глазам возвращаться к привычному схватыванию целого предмета. Другой пример связан с движением: походка, при которой взгляд перестает цепляться за ближайшие объекты и смещается к иному режиму пространственного охвата. Еще один пример касается повседневных действий вообще: нужно не просто делать что-то иначе, а временно вывести тело из его обычной уверенности в том, как именно оно должно видеть, двигаться, удерживать равновесие и доводить мир до привычной формы. Все эти случаи объединены одним принципом: нарушается автоматическая завершенность перцептивного действия.
Важно подчеркнуть, что именно здесь неделание радикально отличается от простой произвольной странности. Можно сделать множество необычных вещей и при этом остаться полностью внутри прежнего режима восприятия. Неделание же касается не внешней экстравагантности, а структуры внимания. Оно направлено против того, что тело и внутренний комментарий делают вместе, чтобы мир немедленно оказался предметным, устойчивым и безопасным для обыденной ориентации. Поэтому его нельзя сводить ни к игре, ни к символическому жесту. Если оно действует, то действует потому, что затрагивает тот слой человеческой жизни, где восприятие еще не окончательно схлопнулось в вещь.
Здесь вновь приходится возвращаться к главному различению книги: различению между живым удержанием и готовым объектом. Обычное действие, как правило, стремится как можно быстрее завершить перцептивную неопределенность. Человек смотрит — и сразу узнает. Слышит — и сразу относит услышанное к знакомому источнику. Ощущает — и сразу превращает это в понятное событие. Для практической жизни это необходимо. Но неделание приостанавливает именно эту торопливую завершенность. Оно не позволяет восприятию мгновенно упасть в привычную форму. Благодаря этому возникает промежуток, в котором человек сталкивается не с уже готовым предметом, а с самой работой его собирания.
Можно сказать и иначе. Неделание не столько отменяет мир, сколько лишает его части принудительной очевидности. Именно поэтому оно производит странный эффект. Мир не исчезает, но перестает быть до конца естественным. Взгляд больше не удерживается на том, на чем он всегда удерживался. Фигура утрачивает монополию над фоном. Движение тела перестает быть бесшовно согласованным с внутренним комментарием. Предметы как будто начинают терять часть своей тяжести. И вместе с этим у человека может возникать тревога, раздражение, смех, усталость, ощущение нелепости происходящего или даже почти физическая потребность «вернуться в нормальность». Все это антропологически понятно: речь идет о вмешательстве не в абстрактную ментальную функцию, а в устойчивый режим коллективно поддерживаемой реальности.
Именно в этом состоит главная сила неделания. Оно действует там, где человек особенно мало замечает собственную зависимость от привычки. Внутренний диалог можно еще попытаться услышать как слова. Но телесная поддержка мира значительно глубже скрыта. Человек почти не замечает, что его глаза, шея, позвоночник, дыхание, походка, скорость шага, ритм обращения головы, выбор зрительной цели и привычная работа равновесия участвуют в удержании мира не меньше, чем слова. Неделание как раз и бьет в эту зону. Оно заставляет тело перестать быть бессловесным слугой привычного мира. Тем самым оно открывает возможность заметить, что восприятие не является полностью естественным и нейтральным. Оно оказывается практикой — в буквальном, телесном смысле.
Для настоящей книги это имеет фундаментальное значение. Именно здесь начинает проступать мысль, что внимание нельзя описывать только как внутреннее психическое усилие. Если бы внимание было лишь ментальной функцией, то расфиксация мира происходила бы за счет одних лишь мыслительных операций. Но корпус Кастанеды настойчиво показывает обратное. Мир удерживается не только умом, но и всем ансамблем привычного человеческого действия. Следовательно, и изменение внимания должно затрагивать взгляд, шаг, ритм, телесную уверенность, распределение фигуры и фона, выбор оси движения, пространственную ориентацию и самые простые повседневные акты. В этом смысле неделание является одной из первых сильных опор для антропологии внимания как телесной дисциплины.
Вместе с тем неделание не следует романтизировать. Оно не гарантирует автоматического перехода к более высокому или «истинному» восприятию. Само по себе оно лишь расшатывает то, что иначе оставалось бы абсолютно прочным. Можно сказать, что его функция прежде всего отрицательная, но это отрицание чрезвычайно продуктивно. Оно делает мир менее самозамкнутым. Оно возвращает внимание в ту точку, где еще возможно различать между тем, что воспринимается, и тем, как именно это восприятие немедленно оформляется. Иначе говоря, неделание не дает готового нового мира; оно создает условия, в которых старый мир перестает безраздельно властвовать.
Отсюда становится понятной и связь неделания с личной силой. Если в обычном режиме человек почти целиком расходует себя на поддержание привычной сборки, то неделание временно ослабляет эту затратную деятельность. На языке Кастанеды именно поэтому оно связано с силой. На языке настоящей книги смысл можно выразить иначе: неделание уменьшает давление автоматического объектного схватывания и тем самым возвращает часть доступности внимания. Пока эта формула еще не получила окончательного понятийного аппарата, но ее направление уже ясно. Речь идет не о мистическом даре, а о высвобождении того ресурса, который обычно сразу уходит на принудительное поддержание мира как уже готовой предметной структуры.
В этом месте важно уточнить, почему неделание в корпусе Кастанеды почти всегда сопряжено с педагогическим напряжением. Человека не просто просят «посмотреть иначе». Его вводят в ситуацию, где старый способ видеть перестает работать автоматически, а новый еще не сформирован. Это промежуточное состояние крайне трудно переносится. Оно некомфортно потому, что в нем нарушается связность привычного опыта. Следовательно, неделание — это не мягкая эстетическая техника созерцания, а дисциплина выдерживания перехода. Человек должен научиться не только расшатать старую фиксацию, но и выдержать тот момент, когда мир еще не собран заново. Здесь особенно важна одна формула из «Колеса времени»: обычный человек поддерживает свое описание мира при помощи разума, тогда как шаман — при помощи воли; воин же способен воспринимать и поддерживать оба описания — мира разума и мира воли. Это замечание радикально уточняет смысл перехода. Неделание не оставляет человека в пустоте навсегда и не требует разрушить мир без остатка. Оно переводит к вопросу: вокруг чего будет собираться мир далее? Если обычная реальность собирается вокруг разума, то иная сборка, в кастанедовском корпусе, соотносится с волей. Пока слово «воля» остается слишком общим и не может быть без остатка включено в научно-нейтральный язык книги. Однако уже здесь можно зафиксировать его функциональный смысл: речь идет о таком способе удержания мира, который не сводится к рассудочному объяснению и не зависит от автоматического объектного схватывания. Следовательно, неделание — это не только расшатывание старой опоры, но и подготовка к иной форме сборки, где непрерывность мира поддерживается уже не прежним внутренним комментарием. Именно этот промежуток является для антропологии внимания особенно ценным, потому что в нем впервые становится возможным заметить, как внимание вообще участвует в производстве мира.
Здесь можно сделать еще один шаг и сказать, что неделание адресовано не только восприятию внешних объектов, но и человеческой самости. Ведь внутренний комментарий поддерживает не только «мир вокруг», но и фигуру самого субъекта. Следовательно, телесная и перцептивная расфиксация всегда в некоторой степени затрагивает и образ себя. Именно поэтому многие упражнения, кажущиеся на поверхности странными или даже комическими, оказываются столь мощными. Они не просто меняют угол зрения; они выводят человека из той бесшовной уверенности, что он всегда уже знает, кто он, где он и что именно происходит. В этом смысле неделание является не частной техникой восприятия, а формой антропологического вмешательства в фигуру человека как обитателя одного-единственного мира.
Именно здесь неделание начинает готовить почву для дальнейших различений. Пока человек полностью погружен в автоматизм делания, он не замечает не только сам акт фиксации, но и ту минимальную ячейку живого внимания, которая предшествует окончательному схлопыванию мира в объект. Но когда делание хотя бы частично ослабевает, внимание получает шанс задержаться чуть дольше на том, что еще не стало вещью. Тем самым неделание не просто разрушает старую структуру; оно косвенно подготавливает возможность более тонкого удержания. В дальнейшем именно эта линия приведет книгу к понятию когнитивной ячейки внимания, а затем и к вопросу о том, как удерживается или, напротив, распадается такой тонкий акт схватывания.
Можно поэтому сказать, что неделание выполняет в книге двойную функцию. С одной стороны, оно является эмпирическим указанием из архива Кастанеды: конкретной практикой, направленной на расшатывание автоматизма. С другой стороны, оно играет теоретическую роль: показывает, что объектный мир держится не только на словах и понятиях, но и на повторяемых телесных актах, а значит, может быть поколеблен через вмешательство в эти акты. В этом отношении неделание оказывается одним из первых мостов между феноменологией и будущей моделью внимания. Оно позволяет увидеть, что внимание — не просто внутренняя лампа сознания, а живой ансамбль телесных, перцептивных и смысловых действий.
В итоге неделание можно определить как технологию антропологической расфиксации. Оно не отрицает мир и не отменяет действие. Оно временно разрушает автоматическое производство мира как единственно возможного. Благодаря этому человек получает редкий шанс столкнуться не с готовым предметом, а с самим процессом предметизации. Именно здесь берет начало следующий крупный сюжет книги. Если неделание расшатывает мир через тело и привычное действие, то возникает вопрос: существуют ли практики, которые работают не только с настоящим моментом восприятия, но и с уже прожитой жизнью, с прошлым, с тем, что удерживает внимание связанным во времени? Этот вопрос приводит нас к следующей теме — теме перепросмотра.