Читать книгу Антропология внимания - Кирилл Ледовский - Страница 4

Часть I. Основания и метод Глава 2. Генеалогия проблемы: от философии восприятия к антропологии внимания

Оглавление

Если первая глава утверждала право книги называться антропологией внимания, то теперь необходимо показать, каким именно путем эта проблематика складывалась исторически. Иначе говоря, нужно очертить генеалогию вопроса. Это важно не ради обзорной учености и не ради внешней респектабельности. Вопрос о внимании не возникает внезапно и не существует в интеллектуальном вакууме. Он медленно вызревает внутри размышлений о восприятии, опыте, памяти, телесности, внутреннем удержании, направленности сознания, чувственности и тех человеческих техниках, через которые закрепляются или, напротив, расшатываются формы опыта. Поэтому задача данной главы — не дать исчерпывающую историю всех школ, а выстроить несущую линию: от ранних философских постановок вопроса о восприятии к современному антропологическому интересу к телу, чувствам, сознанию и, наконец, к самому вниманию.

Начинать следует с античной линии, но начинать дисциплинированно. Для настоящей книги важно не просто перечислить древних авторов, а выявить те элементы, которые действительно относятся к нашему предмету. В этом смысле особенно значим Аристотель. Именно у него восприятие занимает место одной из базовых способностей живого существа. Жить как животное — значит, помимо прочего, обладать чувственной способностью; жить как человек — значит не только воспринимать, но и строить на основе восприятия память, опыт и более сложные формы знания. В аристотелевской психологии особенно важно то, что восприятие не понимается как механическая регистрация. Оно мыслится как определенное приведение органа чувства к форме воспринимаемого объекта без принятия его материи. Уже здесь содержится принципиальная мысль: воспринимать — значит входить в особое отношение подобия, соразмерности и сонастройки. Позднее наша книга выразит сходную интуицию на ином языке, но именно здесь мы видим один из древнейших источников идеи, что воспринимающее существо не просто «получает данные», а активно становится соразмерным тому, что оно воспринимает.

У Платона акцент иной. Там куда важнее линия между чувственным и умопостигаемым, между становлением и истиной. Однако для нас Платон важен не как автор будущей теории внимания, а как свидетель раннего напряжения, которое будет сопровождать всю западную мысль: напряжения между чувственным явлением и более высоким порядком постижения. Позже это напряжение приведет к многовековому недоверию к чувственности как к чему-то вторичному, смутному, ошибочному. Для нашей работы важно не принять это недоверие автоматически, а увидеть, как именно оно формировалось.

В поздней античности и в христианской мысли проблема получает новый оборот. У Августина внимание к внутреннему времени, памяти и удержанию опыта делает шаг к тому, что можно назвать внутренней антропологией восприятия. Вопрос уже не только в том, как внешний объект действует на органы чувств, но и в том, как душа удерживает, растягивает и собирает переживание времени и смысла. Для нашей книги это важно потому, что уже здесь восприятие начинает пониматься не как отдельный акт сенсорной регистрации, а как событие, связанное с памятью, внутренним удержанием и направленностью жизни. У Фомы Аквинского эта линия получает более систематическую форму. Чувственное познание и интеллектуальное постижение различаются, но не разрываются окончательно. Для нас это важно как ранняя дисциплина различения: восприятие, образ, рассудочное оформление и интеллектуальное схватывание не должны смешиваться, но и не должны рассматриваться как полностью независимые этажи.

С ранним Новым временем ситуация меняется. Здесь усиливается требование методической ясности и резко возрастает недоверие к непосредственной чувственности. Фрэнсис Бэкон важен как мыслитель очищения познания: человеческий ум не просто воспринимает мир, он систематически искажает его через ложные идолы, привычки и языковые ловушки. Уже здесь появляется очень важная для нас мысль: человеческое существо не только живет в мире, но и почти неизбежно живет в искаженной структуре собственного схватывания этого мира. У Декарта эта линия принимает еще более строгий характер. Надежность знания связывается уже не с чувственным присутствием мира, а с ясностью и отчетливостью мысли. Это была исторически мощная перестройка европейского сознания, но у нее был свой побочный эффект: первичный слой восприятия постепенно оказывался либо подчиненным, либо подозрительным. Для настоящей книги это принципиально, потому что она в известном смысле предпринимает обратное движение: не отрицая работы рассудка, она возвращает в центр тот пласт человеческой жизни, который был многократно оттеснен как ненадежный.

Паскаль в этой генеалогии занимает промежуточное и очень интересное место. Для него человеческое существо не исчерпывается ни геометрическим разумом, ни чувственным опытом. Его знаменитая линия о «сердце», которое знает по-своему, указывает на возможность такого схватывания, которое не редуцируется к последовательному доказательству. Для нашей книги это важно не как мистическая цитата, а как раннее признание того, что в человеке действует слой дорассудочного, но не иррационального восприятия. Этот слой позже окажется важен для феноменологии, а затем и для антропологического анализа внимания.

Кант в этой генеалогии должен занять одно из центральных мест. Не потому, что он уже дал антропологию внимания, а потому, что у него опыт вообще становится невозможным без активной работы субъекта. Современные исследования подчеркивают, что направленное внимание у Канта связано с самой возможностью опыта: без удержания, различения и синтеза поток ощущений не складывается в мир опыта. Для настоящей книги это положение особенно важно. Оно позволяет сказать: внимание — не вторичный аксессуар психики, а условие того, что мир вообще становится опытом человека. Именно здесь вопрос о внимании начинает выходить из области бытовой психологии и приближаться к фундаментальному вопросу о структуре человеческого присутствия в мире.

Гегель продолжает и одновременно радикализирует эту линию. В его анализе чувственной достоверности и восприятия показывается, что непосредственное данное не остается простым и прозрачным. Оно превращается в вещь, в устойчивый объект, в носителя свойств, а затем входит в еще более сложные конфигурации сознания. Для настоящей книги гегелевская линия важна не как источник терминов, а как дисциплина видения: предметный мир не должен приниматься за само собой разумеющуюся данность. То, что кажется просто «вещью», уже является результатом определенного способа организации опыта. Позднее в нашей книге это получит имя объектного схватывания и опредмечивания, но философская предпосылка такого различения существует уже здесь.

В XX веке появляется линия, без которой наша книга невозможна, — феноменология. Ее принципиальное значение состоит в том, что она возвращает исследование к самим структурам опыта. Вещи должны быть описаны так, как они даны, прежде чем они будут разложены по объяснительным схемам. Особенно важна здесь не только классическая трансцендентальная феноменология, но и феноменология воплощенного восприятия, которая достигает особой силы у Мерло-Понти. В этой линии тело перестает быть просто носителем органов чувств и становится способом нашего пребывания в мире. Для настоящей книги это означает следующее: внимание нельзя мыслить как чисто ментальный луч или как отвлеченную интеллектуальную функцию. Оно телесно, воплощено и распределено в самой структуре человеческого присутствия.

Однако философская предыстория — это еще не антропология. Она лишь подготавливает переход. Собственно антропологический шаг совершается тогда, когда восприятие, опыт и тело начинают мыслиться не как универсальные свойства абстрактного субъекта, а как культурно формируемые и исторически конкретные способы человеческой жизни. Здесь особенно важны три крупных поля. Первое — антропология сознания, которая показывает, что режимы опыта, состояния сознания и способы их культурной организации являются законным и устойчивым предметом антропологического исследования. Второе — психологическая антропология, в которой личность, самость, аффекты и умственные процессы исследуются не изолированно, а как социально опосредованные формы. Третье — антропология тела и embodiment, где тело мыслится как первичный медиум человеческого опыта.

Именно в последнем поле для нас возникает одна из главных опор — идея соматических модусов внимания. Ее значение трудно переоценить. В ней внимание впервые получает форму, которая особенно близка задачам настоящей книги: оно мыслится не как отвлеченная ментальная способность, а как способ телесно и культурно организованной направленности. Человек внимателен не только «умом»; он внимателен телом, позой, ритуалом, режимом чувствительности, практикой различения и тем, как его научили воспринимать. Для нашей книги это принципиально, потому что она тоже будет рассматривать внимание как формируемый и тренируемый модус человеческого присутствия, а не как неизменную природную данность.

Рядом с этим находится и антропология чувств. Она показывает, что чувственное восприятие нельзя понимать только как биологию органов чувств. Сами формы чувствительности, распределение значимости между зрением, слухом, тактильностью, запахом, вкусом, а также культурная организация того, что вообще считается заметным, важным и достойным удержания, исторически различаются. Иными словами, восприятие не только физично, но и культурно произведено. Для нашей монографии это имеет прямое значение. Если чувственность культурно формируется, значит, и внимание не может быть понято только как нейтральная психическая функция. Оно тоже формируется, настраивается, закрепляется и передается.

Сюда же примыкает линия, в которой восприятие и навык рассматриваются через среду и практику. Человеческое существо не просто обладает вниманием как готовым запасом. Оно выращивает его в телесной жизни, упражнении, действии, повседневной ориентации в мире. Именно поэтому внимание может ослабевать, загрубевать, автоматизироваться и вместе с тем тренироваться, дифференцироваться и становиться более устойчивым. Эта мысль особенно важна для настоящей книги, потому что она выводит нас из ложной альтернативы между «врожденной способностью» и «чисто культурной конструкцией». Внимание оказывается живым антропологическим образованием: телесным, культурным, историческим и практическим одновременно.

И здесь обнаруживается главный современный дефицит. При наличии развитой антропологии чувств, антропологии тела, антропологии сознания и феноменологически ориентированных исследований опыта сама антропология внимания все еще не сложилась в устойчивую и достаточно строгую область. Проблема уже обозначена. Она проступает в исследованиях цифровой среды, политической экономии внимания, культурных техник чувствительности, ритуала, медиации, embodied presence. Но теоретический аппарат, который позволил бы описывать внимание именно как антропологическую способность собирания мира, до сих пор остается фрагментарным. Именно поэтому книга, которую читатель держит перед собой, не стремится заменить собой все существующие линии. Ее задача — собрать из них несущий каркас и показать, что внимание должно быть поставлено как фундаментальная антропологическая проблема.

В этом свете становится понятным и место Кастанеды в общей структуре исследования. Он не предшествует генеалогии и не задает ей нормативный горизонт. Напротив, только после историко-антропологического разведения проблемы его можно вводить как один из частных феноменологических архивов, причем архив неоднозначный, мифологически перегруженный и требующий строгого расчленения. Его ценность для нашей книги заключается не в авторитете, а в плотности наблюдений над фиксацией восприятия, над практиками расфиксации, над переходами между режимами внимания, над телесностью, целостностью и удержанием мира. Но право использовать такой архив возникает только после того, как сама проблема уже дисциплинирована более широкой генеалогией.

Таким образом, генеалогия проблемы приводит нас к важному выводу. Вопрос о внимании не является частной темой психологии и не сводится к нейронаучной технике измерения когнитивных процессов. Он вырастает из большой истории размышлений о восприятии, опыте, душе, теле, памяти, чувственности и культурно организованных формах присутствия в мире. Именно поэтому внимание может и должно быть поставлено как антропологический вопрос. Не как случайный объект моды и не как риторическое украшение, а как один из фундаментальных способов, которыми человек собирает свой мир, закрепляет его и, возможно, способен выйти за пределы его автоматической фиксации.

Именно на этом основании книга переходит далее к следующему этапу: к рассмотрению феноменологического архива, который позволит не только обсуждать внимание в общих словах, но и детально расчленить техники фиксации, утраты подвижности, возвращения ресурса и перехода к другим режимам восприятия.

Антропология внимания

Подняться наверх