Читать книгу Украденное детство - - Страница 2

Юля выжила. Когда врач сказал, что кризис миновал и опасности больше нет, я впервые за двое суток смог нормально вдохнуть. Словно с груди убрали бетонную плиту.

Через пару дней мне позволили увидеться с ней. Палата – светлая, тихая. Белые стены, запах яблок и лекарств. Юля сидела на кровати, в пижаме, и осторожно грызла яблоко, как ребёнок, который не до конца понимает, что всё уже позади.

Увидев меня, она замерла, покраснела и тут же отвела взгляд.

– Папа… прости… – сказала тихо, почти шёпотом.

Я подошёл и просто обнял её. Без слов.

Она дрожала – не от холода, а от того, что страх всё ещё не отпускал её.

– Юленька… – выдохнул я. – Слава Богу, ты жива. Только, пожалуйста, не делай так больше никогда. Я не смогу без тебя. Ты – самое ценное, что у меня есть.

Она подняла голову, глаза заплаканные, красные.

– Правда? «Ты сейчас серьёзно?» —прошептала она, с трудом сдерживая слёзы.

– Конечно, – сказал я, прижимая её к себе. – Конечно, девочка моя. Я люблю тебя больше всего на свете.

Юля всхлипнула, стиснула пальцами мой рукав.

– Но… ты же говорил, что тебе нужна женщина. Я подумала, что… я больше не нужна тебе…

Я покачал головой.

– Всё, – сказал твёрдо. – Никаких женщин. Никаких свиданий. Только ты и я, слышишь? Обещаю.

Она разрыдалась снова, уже не пряча лицо. Я гладил её по голове, шептал тихие, простые слова, не думая, что именно говорю. Главное – чтобы успокоилась, чтобы поверила, что теперь всё будет хорошо.

Я чувствовал её дыхание у себя на груди, слышал, как оно постепенно выравнивается.

И понял, что это и есть счастье – хрупкое, тёплое, живое. То, ради чего вообще стоит жить.

Через несколько дней Юлю выписали. Врач долго говорил что-то про дозировки, режим, контроль, рекомендовал наблюдаться у психолога. Я кивал, но слушал вполуха – просто хотел как можно скорее забрать её домой.

Мы вышли из больницы под серое осеннее небо. Дул прохладный ветер, от которого Юля плотнее закуталась в шарф. Я машинально поправил воротник на её куртке, и она чуть улыбнулась.

– Всё ещё опекаешь, – сказала тихо.

– А как иначе, – ответил я. – После всего этого я теперь тебя от себя ни на шаг не отпущу.

В машине она молчала, смотрела в окно.

Дорога домой казалась бесконечной.

Когда мы наконец поднялись на наш этаж и вошли в квартиру, я поймал себя на странном чувстве – как будто мы вернулись не домой, а в новое место, где всё знакомо, но уже немного чужое.

Юля прошла в свою комнату, остановилась у двери, посмотрела на кровать.

Я тоже замер в коридоре, не зная, что сказать.

Она тихо произнесла:

– Я больше не буду, правда.

– Я знаю, – ответил я. – Всё уже позади. Главное, что ты здесь.

Мы ужинали молча. Я приготовил кашу и чай, она ела понемногу, аккуратно. Телевизор бормотал что-то на фоне – новости, реклама, пустота. Когда она пошла спать, я долго сидел на кухне, слушал, как за стеной тихо скрипит кровать, как она ворочается, не находя себе места.

Я понимал: всё пережитое не пройдёт бесследно. Она будет бояться, я – чувствовать вину. И как бы мы ни старались, между нами уже появилась тонкая, почти невидимая грань.

Перед сном я заглянул в её комнату. Юля спала, повернувшись ко мне лицом, сжимая одеяло, как ребёнок. Я стоял в дверях, глядя на неё, и думал, что если бы судьба дала мне второй шанс – я бы, наверное, всё равно остался рядом. Даже если придётся так и прожить жизнь между страхом и любовью.

Я уже почти засыпал, когда услышал, как тихо скрипнула дверь, затем шорох босых ног по ковру. Я приоткрыл глаза – в полумраке стояла Юля, в светлой ночной рубашке, растрёпанные волосы, глаза блестят от сна и чего-то ещё.

– Юль, ты что тут делаешь? – спросил я, приподнимаясь на локте.

Она чуть сжала плечи, как будто замёрзла.

– Папа… я… – запнулась. – Мне страшно. Не могу уснуть.

– Чего боишься? Всё уже хорошо, —сказал я мягко.

– Не знаю, – ответила она, смущённо улыбнувшись. – Просто боюсь. Можно я сегодня посплю с тобой?

Я на секунду задумался. С одной стороны, она уже не маленькая. С другой – после всего, что случилось, этот страх был естественным.

– Ладно, – сказал я наконец. – Только чур не вертеться и не храпеть!

Юля улыбнулась шире:

– Хорошо! – и быстро юркнула под одеяло, устроившись на краю.

Я погладил её по волосам.

– Всё, спи. Тут тебе ничего не страшно.

– Спасибо, папа, – прошептала она.

Через пару минут её дыхание стало ровным и тихим. Я лежал, глядя в потолок, слушая, как она спит рядом, и думал только об одном – чтобы всё это никогда не повторилось. Больше всего на свете я боялся снова потерять её.

Юля.

Я долго ворочалась, не находя себе места. Кровать казалась чужой – жёсткой, холодной, как будто не моей. Простыня мятая, подушка неудобная, и чем больше я пыталась устроиться, тем сильнее всё раздражало. Потом меня вдруг начало трясти. Сначала я подумала, что замёрзла, натянула одеяло до подбородка, но дрожь не проходила. Это было не от холода – от страха.

Я включила ночник, свет мягко разрезал темноту, но легче не стало. Комната казалась пустой, как будто из неё кто-то вынул жизнь. Тишина стояла звенящая.

Я лежала и думала о нём. Хотелось, чтобы он был рядом – просто рядом. Чтобы сказал, что всё хорошо, что теперь ничего плохого не случится. Хотелось, чтобы обнял, как раньше, когда я была совсем маленькой. Но он был за стенкой, в своей комнате. Наверняка спал. Я перевернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок – сон не шёл. В груди всё сжималось, будто воздух стал слишком плотным.

Наконец я не выдержала. Встала и вышла в коридор. Пол был холодный, под ногами тихо поскрипывал паркет. Я остановилась у его двери, постояла несколько секунд, собираясь с духом. Всё-таки я уже не маленькая – идти к нему посреди ночи было как-то неловко. Но и оставаться одной было невыносимо. Я осторожно нажала на ручку, дверь предательски скрипнула.

Он приподнялся на кровати, сонно потирая глаза.

– Юль… ты что тут делаешь? – спросил он, в голосе прозвучало беспокойство.

– Папа, мне страшно. Не могу уснуть, – сказала я, почти шепотом. – Можно я сегодня посплю с тобой?

Он посмотрел на меня так, будто внутри него боролись сомнения. Потом всё же кивнул.

– Ладно, – сказал спокойно. – Только не вертись и не храпи.

Я чуть улыбнулась.

– Хорошо.

Подошла, легла на край кровати. Он укрыл меня одеялом, как будто машинально, потом провёл ладонью по волосам – коротко, мягко, как делал всегда, когда я болела или плакала.

Я долго смотрела в потолок, слушая, как он дышит. Постепенно страх отступил. Стало спокойно, тихо и безопасно. Я закрыла глаза и наконец заснула.

Я проснулась рано – солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, в комнате стоял мягкий утренний полумрак. Сначала я не сразу поняла, где нахожусь. Потом увидела его рядом – он спал, повернувшись ко мне спиной, дышал ровно, спокойно.

На секунду я просто лежала, слушала его дыхание. Оно было таким знакомым, таким родным, что внутри стало тихо и спокойно. После всего, что произошло, я не могла поверить, что вот – всё живое, настоящее, не сон.

Я чуть повернула голову. Свет ложился на его плечо, на пряди черных с проседью волос.

Он выглядел уставшим, но почему-то спокойным – как будто за эти несколько часов сна наконец отпустило всё напряжение последних дней.

Мне хотелось дотронуться до него, просто чтобы убедиться, что он рядом, но я не решилась.

Лежала тихо, стараясь не шелохнуться. В голове всплыли слова, которые он сказал тогда, в больнице: «Ты – самое ценное, что у меня есть».

От этих слов стало тепло. И где-то глубоко внутри я почувствовала – что-то изменилось. Незаметно, но навсегда.

Он проснулся минут через десять. Потянулся, обернулся, увидел, что я не сплю, и улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал хрипловато. – Как ты?

– Лучше, – ответила я. – Спасибо, что пустил.

– Всегда пожалуйста, – просто сказал он.

Я кивнула, сжала одеяло в руках. Никаких лишних слов не нужно было. Просто это утро, его спокойное лицо и мягкий свет из окна – всё казалось новым, как будто мир начал собираться заново, потихоньку, с нуля.

День тянулся странно – тихо, будто вокруг всё стало слишком медленным и хрупким.

Папа ходил по дому, делал вид, что занят делами: мыл посуду, что-то чинил на кухне, звонил кому-то по работе. А я просто сидела у окна и смотрела, как за стеклом тает снег, как капли скатываются вниз по стеклу.

Он время от времени заглядывал в комнату, спрашивал, не голодна ли я, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, но внутри меня что-то ныло – не боль, не тревога, а что-то другое, непонятное.

Я всё время думала об этом вечере. О том, как он ушёл. О том, как я ревновала. Слово «ревность» раньше никогда не имело для меня смысла, но теперь оно казалось чем-то страшным и неприятным.

Почему я так отреагировала? Почему не смогла просто спокойно отпустить? Он же взрослый, у него своя жизнь. Он – мужчина, а я… просто девочка, его дочь. Пусть и не родная по крови, но какая разница? Я ведь знаю, что он любит меня как родную. Он всегда любил. Никогда не кричал, не обижал, не бросал. Всегда был рядом, даже когда мама ушла, когда я замкнулась, когда мне казалось, что жизнь закончилась. Он вытащил меня из этого. А я… я вот что сделала.

Я вспомнила ту ночь. Пустая квартира, тишина, слёзы, отчаяние. Всё казалось таким безысходным, что я просто хотела исчезнуть. И теперь, когда вспоминаю, становится страшно. Настолько страшно, что руки сами начинают дрожать.

Зачем я это сделала? Я не хотела умирать – я просто хотела, чтобы он пришёл. Чтобы понял, что мне больно. Чтобы не уходил. Наверное, я тогда перепутала. Всё перепутала.

Любовь, благодарность, страх, одиночество. Всё смешалось. Мне казалось, что если он найдёт другую женщину, то в моей жизни не останется ничего.

А теперь, когда думаю об этом, внутри как будто всё переворачивается. Появляется ужасная мысль – что, может быть, я не просто ревновала. Что, может, всё гораздо сложнее. И от одной только этой мысли хочется зажмуриться, закричать, стереть её из головы.

Нет. Нет, это неправда. Он – мой отец. Тот, кто растил меня, кормил, лечил, учил.

Он не мужчина для меня. Он – опора, дом, спасение.

Просто я потерялась. Не справилась. Пережила слишком многое и запуталась в чувствах.

Я взрослею, и мир вокруг меня меняется. А внутри я как будто всё ещё та маленькая девочка, которая боится остаться одна.

Я положила лоб на холодное стекло. Снаружи моросил дождь, и капли стекали вниз, как слёзы.

Главное, чтобы он не узнал, что у меня в голове. Никогда. Пусть думает, что я просто испугалась. Пусть всё останется как раньше.

Только бы это чувство ушло. Только бы снова стало просто – как раньше, когда я знала, кто он для меня и кто я для него.

Вечер тянулся спокойно – даже слишком. Папа готовил ужин, резал овощи на кухне, что-то напевал себе под нос. Я ходила вокруг, не зная, с чего начать разговор. В голове крутилось одно и то же: надо поговорить. Просто поговорить.

Я хотела сказать, что больше так не смогу – что мне нужно понять, что между нами, кто мы теперь. Хотела объяснить, как мне страшно его потерять. Но слова не складывались. Каждый раз, когда открывала рот, голос как будто застревал где-то внутри.

И вдруг зазвонил телефон. Он лежал на столе, экран мигнул – всплыло имя: Света.

Меня как будто окатили ледяной водой.

Папа замер на секунду, потом взял трубку, бросив короткий взгляд на меня.

– Алло… Да, привет, – сказал спокойно, но я уловила в его голосе то особое, мягкое тепло, которого не было, когда он говорил со мной.

Я смотрела, как он чуть улыбается, как морщит лоб, будто смущён, как старается говорить коротко:

– Да, всё нормально… Нет, не могу сейчас говорить, Юля рядом… Потом.

Он положил телефон и, не глядя на меня, принялся убирать со стола.

А внутри у меня всё оборвалось.

-Опять она. Он обещал…

– Это она? – спросила я, хотя и так знала ответ.

– Юль, давай без этого, ладно? – устало сказал он. – Просто позвонила, спросила, как дела.

– Просто?! – слова сорвались сами. – Ты же говорил, что не будешь с ней! Обещал!

– Я ничего не обещал, – отрезал он, но тихо, спокойно, без злости. – Я просто говорил, что сейчас не до этого.

– Нет, ты обещал! – крикнула я, чувствуя, как всё во мне закипает. – После больницы! Ты клялся, что больше никаких женщин!

Он поднял взгляд.

– Юля… я взрослый человек. Я имею право разговаривать с кем хочу.

– А я?! – выкрикнула я. – А я тогда кто тебе?!

Папа замолчал. Я видела, как он сдерживается, как ищет слова.

– Ты моя дочь, – сказал он наконец. – И я тебя люблю. Но не нужно…

Он не успел договорить – я не дала.

– Хватит! – закричала я. – Не говори ничего! Не хочу слушать!

Посуда на столе дрогнула, и я сама не поняла, как смахнула со стола тарелку. Она разбилась о пол, звон отдался в груди.

Папа шагнул ко мне:

– Юль, спокойно!

Но я уже не могла. Слёзы застилали глаза, воздух словно превратился в дым.

– Ненавижу! – выкрикнула я, не понимая даже, к кому обращаюсь – к нему, к ней, к себе.

Потом развернулась и убежала в комнату, захлопнув дверь так, что дрогнули стёкла.

Он стучал – тихо, не грубо.

– Юль… пожалуйста. Давай поговорим.

– Не хочу! – крикнула я, и голос сорвался.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к двери, и рыдала, не в силах остановиться.

Понимала, что всё это глупо, по-детски. Что он не виноват. Что он просто хочет жить.

Но что-то внутри будто ломалось, и я ничего не могла с этим поделать.

-Он мой папа, -думала я сквозь слёзы. – Просто папа. Но почему тогда так больно?