Читать книгу Чёрный язык - - Страница 2

Мир

Она сидела в кабине. Стеклянный ящик. Терминал. На экране – слова министра:

“Мы чувствуем благодарность за …”.

Она смотрела на них и видела пустышки с сухими фразами, стандартными обещаниями. Совершенно стерильная речь, которая не обращает к себе никакого внимания народа, что в политике было недопустимо. Поэтому, чтобы к сильным мира сего прислушивались, были необходимы такие сотрудники, как она. Она добавляла чувства, заменяла сухой конструктор фраз красками в важных для законов местах, акцентировала на важном, агитировала к предписанным действиям.

“Мы осознаём позитивное влияние!” – теперь с уверенностью вещал четвертый спикер палаты №9.

Ее пальцы скользили по клавиатуре беззвучно, вытравливая скептицизм и надменность из текста, оставляя голый каркас с красивыми вставками. “Чистый язык” – так ее хвалили коллеги. Их голоса были ровными, одобрительными. Без излишнего тепла, как скрип хорошо смазанной двери. Она кивала, принимала эту похвалу как должное, как топливо для механизма ее существования.

Она вышла в коридор – длинный, белый, без окон, освещенный ровным немерцающим светом. По нему шли двое в серой униформе. Между ними – мужчина. Его руки были скованы за спиной. Шел медленно, не сопротивляясь, но его глаза… Его глаза были не как у всех – они не были пустыми, в них горел огонь. Темный. Глубокий. Огонь, который должен был давно истлеть. Он выглядел безумцем, готовым разрушать все, на что обратит внимание.

Спустя пару шагов, по какой-то причине резко повернул голову и нашел глазами Лину. Остановился. Мужчина был не сильно старше ее, лицо иссечено морщинами, что не от улыбок. Он открыл рот, но не произнес ни звука.

Лишь губы сложились в фразу “Ты слышишь?”.

Она замерла. Молчаливой статуей стояла в стерильном свете коридора и смотрела, как его уводят. Дверь закрылась так же беззвучно, как и всегда.

Подняв руку, провела пальцами по губам и беззвучно повторила: “Ты слышишь?”

В ее ушах стояла тишина. Та самая, знакомая тишина Калморина. Гул систем вентиляции, ровный шаг где-то вдали и ничего более.

– Действительно сумасшедший. – подумала про себя.

От него веяло переменами в спокойной жизни Лины. Что-то не приятное закопошилось внутри – странные и неприятные ощущения ползли по телу. Как хорошо что у нее есть Каморин. Он помогает вернуть контроль над собой и приносит мир там, где мог бы быть хаус.

Успокоившись, она опустила руку от груди, повернулась и пошла назад в свой кабинет. К своим словам. К своей работе. К своему спокойствию.

Но в самой глубине, под слоями стерильного льда что-то дрогнуло. Словно далекий удар грома за горизонтом. Предвестник бури, что должна была прийти, ибо ничто не вечно под луной. Даже искусственное спокойствие. Даже самый прочный порядок рано или поздно находит трещина, и сквозь нее просачивается тьма. Тихий голос, что задает единственный важный вопрос, поглощает своим безмолвием в тишине. Приглашает рискнуть довериться.

***

Поработать в спокойствии Лине так и не дал этот навязчивый шепот: “Ты слышишь?”, голосом который она придумала. Такое было впервые за все время ее работы в офисе и это также заставляла внутри нее что-то шевелится. Она отстала от плана работы, забыла на обеде забрать пустые контейнеры, не поставила в важных местах пометки.

Что-то происходило, но она никак не могла разобраться в этом.

С наступлением вечера дошла до матери. Дом стоял в ряду таких же белых коробок – безликих, молчаливых. Внутри воздух был неподвижен и прохладен. Мать сидела в кресле, сложив руки на коленях, смотрела на стену. На стенах не было зеркал. Ни одного. Зеркала были изъяты давно в ходе Великого Умиротворения, потому что показывали искаженные образы, вызывали ненужные вопросы.

Мать повернула голову. Ее движения были плавными, лишенными резкости. Механическими.

– Лина. – сказала она. Голос был ровным. Как тихая вода.

– Мать. – ответила Лина.

Неспешно села напротив, начиная обыденный диалог. Они говорили о работе, о погоде, о стабильности. Слова были правильными, вежливыми, выверенными, как будто их читали по скрижалям древнего ритуала. Не было пауз. Не было интонаций. Не было жизни.

– Ты должна быть благодарна, – сказала мать. Ее глаза были прозрачными. Как стекло. – В нашем мире нет боли.

Лина смотрела на нее, на ее неподвижное лицо, на руки, что лежали на коленях без единой дрожи. Она думала о словах, которые правила днем, о речи министра, о том, как вплетала в них ложную уверенность. И о мужчине в коридоре, о его глазах, о беззвучном вопросе: “Ты слышишь?”

И в этот момент что-то ударилось в окно. Резкий. Неровный звук. Тупой удар о стекло.

Лина вздрогнула.

Она не вздрагивала годами. Ее тело забыло этот рефлекс. Оно было отлажено и успокоено Калморином, но теперь… теперь что-то сломалось.

Она обернулась.

За окном, на белом подоконнике, билась птица. Маленькая. С темными перьями. Она билась о стекло снова и снова. Слепая. Отчаянная. Ее клюв стучал по гладкой поверхности. Бесполезно выбивая рваные ритмы.

Мать не двинулась. Она смотрела на птицу без интереса.

– Они всегда так делают, – сказала она. – Они не понимают стекла. В конце концов они умирают.

Лина смотрела на птицу. Она видела отражение комнаты в стекле, свое лицо, лицо матери – белое, безжизненное. А за стеклом было темное существо, что билось в панике. Оно пыталось прорваться, войти в этот стерильный мир или вырваться из него.

Она встала, подошла к окну. Птица металась. Ее крылья били по стеклу глухо, безумно.

Лина подняла руку, хотела открыть окно, но не смогла. Рука замерла в воздухе. Протокол запрещал открывать окна без причины. Это могло нарушить климат-контроль, внести диссонанс.

Она стояла и смотрела как птица бьется о преграду, как ее маленькое тело содрогается от ударов, как темные глаза, полые и пустые, смотрят внутрь. В ее мир. В ее спокойствие.

Послышался стук. Нерегулярный. Хаотичный. Он резал ровный гул систем жизнеобеспечения, как нож режет плоть.

Мать наблюдала за ней со своего кресла.

– Не обращай внимания, – сказала она. – Это всего лишь птица. Она не имеет значения.

Но Лина не могла отвести взгляд. Она видела, как птица замедлилась. Ее движения стали слабее. Последний удар. И затем она замерла. Лежала неподвижно на подоконнике, как крошечное темное пятно на белом фоне.

Лина опустила руку. Повернулась к матери.

Та смотрела на нее все тем же ровным взглядом.

– Ты нервничаешь, – констатировала она. – Это нерационально. Ты должна принять Калморин. Любые отклонения приводят к катастрофе. Не пренебрегайте безопасностью. Чти правила. Не забывай принимать таблетки. От лишней никаких побочных эффектов не будет, ты знаешь.

Лина кивнула. Она чувствовала что-то странное в груди – тяжелое, холодное, как камень. Она не знала, как это назвать. Это чувство было стерто из ее памяти. Из памяти всего человечества.

Она вышла из дома. Шла по белым улицам. В ушах у нее стоял стук птицы о стекло. Нерегулярный. Хаотичный. А под ним – далекий гул. Тот самый гул, что она услышала бы через несколько дней – гул черного языка. Но сейчас она его еще не слышала. Сейчас ее окружала немая тишина.

Она шла домой в свою стерильную квартиру где не было зеркал, где не было птиц, где не было боли. На высоте в сотню футов был лишь бескрайний океан серого безоблачного неба. Пейзаж напоминает блюдце молока – столь же неподвижное.

Но камень в груди оставался. И он рос. Рос с каждым шагом. Предвестник. Первая трещина в стекле ее мира. За стеклом что-то ждало. Что-то темное и живое.