Читать книгу Чёрный язык - - Страница 4

День, когда она не приняла таблетку

После мгновенного исчезновения последней запасной таблетки мир на мгновение встал. Недолго постояв, сверля взглядом решетку вентиляции, Лина безразлично отвернулась. Пора собираться в офис. Голова немного гудела, но она не придала этому значения. Пошла на работу. Шла по белым улицам среди безмолвных фигур. И вдруг услышала.

Это был не звук, не слово – это был гул. Подспудный. Глубокий. Идущий из самого нутра мира, из нутра каждого человека. Он висел в воздухе. Черный. Густой. Как смог.

Она остановилась среди идущего потока людей. Их рты говорили одно – короткие, вежливые фразы. Машинный язык. Но под гладкой поверхностью, бушевало нечто иное – темный язык. Настоящие слова. Искаженные гримасы из боли и отчаяния что вопили, кричали, скулили, визжали и ныли. Они пытались вырваться из тел хозяев, а рядом – мысли, что клубились черными тучами, обвивая голову и шею точно змеи. Страх. Гнев. Отчаяние. Все, что должно было быть умерщвлено. Все, что было похоронено заживо. Все это рвало и вырывалось. Тело было живой клеткой.

Она слышала и то, что они говорили, и то, о чем молчали. Два голоса. Один – ложный и полированный. Другой – правдивый и уродливый. Они звучали в унисон и слышала их только она.

Лина, потеряно стояла на белой улице под белым солнцем, вокруг нее двигались люди-машины, а в ее ушах набатом звучал гул из множества, из тысяч, из десятков тысяч голосов, все нарастая и нарастая в громкости . В голову пришло четкое осознание, что стабильность – это ложь. Что спокойствие – это обман. И что слова, которые она так долго умерщвляла, были самым страшным оружием. Все вокруг выглядело как чистое безумие, как будто мир умирал на ее глазах. Давя на голову, он сжимал голову в тиски, заглушал ее тихий шепот.

– Нет, нет… это все сон, сон….

Кровь бурлила в венах. Было жарко. Так жарко! Она никогда не испытывала что-то подобное. Сердце превратилось в бесконечный барабанный гром.

Лина никогда в жизни не бежала так. Несясь, будто сумасшедшая до ближайшего медцентра, начала замечать как глаза слепли от цветных бульваров, кустов, от солнца что нещадно жгло глаза. Это был такой водоворот из новых ощущений и страха за свою стабильность, ноги заплетались, дыхание разрывало болью горло.

Решив срезать на переулке Лина на всей скорости врезается в местных Дерсов, служителей правопорядка и хриплым, сорванным голосом пытается произнести:

– Пом-Помогите….! – Зрачки вибрируют как в эпилептическом припадке, гул в голове все нарастает. Она слышит Черный язык одного из.

Первый, тот что был крупнее, думал густым, жирным голосом, полным ленивой жестокости: “…опять одна из этих бледных сучек забыла принять свою дозу смотреть на них противно трясущихся как черви на крючке…”

Внешне он произнес ровно, без интонации: – Гражданка. Вы нарушаете общественный порядок.

Второй, поменьше, с гибкими движениями паука, смотрел на нее, и его мысли были тоньше, острее: “…интересно как долго она продержится до полного слома можно поэкспериментировать может оставить без таблетки на сутки посмотреть что будет с психикой, как она будет гнить заживо…”

– Пом-Помогите… – выдохнула она повторно, и ее голос сорвался в хрип. Гул в голове нарастал, превращаясь в оглушительный рев. Она слышала темный, липкий поток их истинных намерений.

Крупный стражник наклонился. Его бронированная перчатка сжала ее запястье с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и яркая, пронзила руку. Она вскрикнула. Это был не звук, а животный вопль, вырвавшийся из самого нутра. Она не помнила, чтобы могла так кричать.

– Непроизвольная вокализация, – констатировал второй, и в его мыслях заплясали искорки любопытства. “…какой чистый звук страха давно не слышал…”

Ее скрутили. Руки за спиной. Холодный металл наручников впился в запястья. Ее подняли и потащили. Ноги волочились по безупречно чистому тротуару. Прохожие не останавливались, не оборачивались. Их лица были масками. А под масками – такой же ужас, такой же визг, который она теперь слышала ясно, как если бы все человечество кричало в унисон в немой агонии.

Ее втолкнули в бронированный фургон. Внутри пахло озоном, металлом и чем-то сладковатым, химическим. Сильно приложилась головой о какую-то коробку на полу. Двери захлопнулись с глухим ударом, погрузив все в полумрак. Она лежала на холодном полу, вслушиваясь в гул, который теперь исходил от самого фургона, от города, от мира. Это был звук гигантской машины, перемалывающей жизни тех, кто не вписывался в общество.

Отделение было выкрашено в тот же больничный белый цвет. Но здесь он был обшарпанным, испещренным царапинами и сколами. Воздух был густым от запаха пота, мочи и страха. Страха, который витал здесь как осязаемый туман. Ее бросили в камеру. Дверь из матового стекла с металлическими прутьями, закрылась за ней с лязгом. Еще какое-то время этот звук стоял, заполняя все мысли.

В камере уже были люди. Они сидели на скамьях вдоль стен или стояли, прислонившись к ним. Их глаза были пусты, но тела выдавали напряжение. Легкая дрожь в пальцах. Судорожные глотки воздуха. Они были похожи на животных в загоне, чувствующих приближение убоя. Лина прижалась к стене, съежившись. Она слышала их. Не слова, а сплошной поток отчаяния. “…дайте дайте дайте я сделаю что угодно только дайте…” “…мама мне страшно…” “…ненавижу ненавижу ненавижу всех…”

Она закрыла уши ладонями, но это не помогало. Голоса звучали внутри, в самой сердцевине ее черепа. Они липли к сознанию, как смола.

Внезапно дверь открылась. Вошел стражник. Не тот, что был на улице. Другой. С безликим лицом и пустыми глазами. В его руке был металлический ящик. В камере замерли. Все взгляды устремились на ящик. В воздухе повисло напряженное, почти религиозное ожидание.

Стражник поставил ящик на пол. Открыл его. Внутри лежали ряды ампул с прозрачной жидкостью. Он начал вызывать номера. Голос был монотонным, как сирена.

– Семь-ноль-восемь.

К двери подошел мужчина. Его руки тряслись. Стражник вколол ему препарат в шею. Быстро. Резко. Без усилия. Мужчина вздрогнул, его глаза на мгновение закатились, а затем тело обмякло. Выражение муки на его лице сменилось пустым спокойствием. Его отвели в сторону.

– Семь-ноль-девять.

Женщина. Та же процедура. Та же мгновенная трансформация.

Лина смотрела, завороженная ужасом. Это был конвейер. Конвейер по усмирению неугодных. Она не понимала кто все эти люди. Бездомные? Преступники? Почему они сидят здесь и как благонравные овцы ждут дозу? Они стояли в очереди, эти люди, и добровольно подставляли шеи под иглу, лишь бы заглушить ад внутри.

– Семь-один-ноль.

Это был ее номер. Она не двинулась с места.

Стражник посмотрел на нее. Его взгляд был плоским, как у рыбы.

– Семь-один-ноль. Подойди.

Она покачала головой. Ее все тело сотрясала дрожь. Она слышала его мысли. Они были простыми, как удар топора: “…неподчинение протоколу применение силы разрешено…”

Он сделал шаг к ней. В его руке блеснул шприц. В этот момент Лина поняла, что выбор между ложным покоем и этим хаосом был иллюзией. Выбора не было. Был только принудительный контроль.

Она отшатнулась, прижимаясь спиной к холодной стене. Но двое других обитателей камеры, уже получивших свою дозу, с пустыми, послушными лицами, схватили ее за руки. Их прикосновение было безжизненным, как у манекенов. Их пальцы сменали мягкие руки, впивались ногтями в кожу. Лина пыталась вырваться. Они рывками подвели ее к стражнику.

Игла вошла в шею. Резкий укол. Холод, расползающийся по венам. И затем… Тишина.

Мгновенная, оглушительная тишина.

Гул прекратился. Шепоты смолкли. Яркие, мучительные краски мира снова поблекли до знакомых пастельных тонов. Давящая тяжесть в груди исчезла, сменившись легкой, безвоздушной пустотой. Ее тело перестало дрожать. Сердцебиение замедлилось до ровного, механического ритма. Ноги подкосились, но ее уже никто не держал.

Она сидела на холодном из кафеля, глядя в пустоту. Она снова была машиной. Исправной. Функциональной.

Ее отпустили. Конвой из двух стражников проводил ее до квартиры. Они шли молча, немного поддерживая ее под руки.. Город снова был стерильным, белым, беззвучным. Идеальным.

У ее двери стоял человек в строгом сером костюме. Его лицо было узким, с острыми чертами, а глаза смотрели с холодной, хищной учтивостью. Он напоминал лису, наблюдающую за глупой мышью, которая по какой-то причине решила дерзить самоуправством и идти против системы. Он излучал пафосную, напыщенную уверенность, лишь слегка приглушенную действием препарата.

– Гражданка Лина, – произнес он, и его голос был сладким, как сироп, но с металлическим привкусом. – Приношу извинения за причиненные неудобства. Система быстрого реагирования иногда бывает… излишне усердной в защите общественного спокойствия.

Она смотрела на него, не отвечая. Ее разум был чистым, пустым листом. Но глубоко внутри, под толщей химического льда, в том месте, куда не мог проникнуть Калморин, что-то шевельнулось. Крошечная, холодная искра.

– Ваше состояние стабилизировано, – продолжал он. – Вам предоставлен один выходной для полного восстановления функциональности. – Он сделал паузу, и его губы растянулись в чем-то, что должно было быть улыбкой. Это было похоже на оскал. – Если вы чувствуете, что наша идеальная система в чем-то вас не удовлетворила… я всегда к вашим услугам. Для решения… особых вопросов.

Он протянул ей тонкую белую карту. Она взяла ее механическим движением.

Человек кивнул, развернулся и ушел, его шаги были беззвучны по белому полу коридора. Двое сопровождающих последовали за ним.

Лина вошла в свою квартиру. Дверь закрылась. Она стояла посреди стерильной, безликой комнаты, сжимая в руке белую карту. Подняла ее, посмотрела попыталась прочитать.

И тогда, сквозь химический туман, на нее хлынуло воспоминание. Не звук, не образ, а чистое, нефильтрованное ощущение. Ярость. Животная, всепоглощающая ярость, которую она испытывала в камере, когда к ней протянулись руки. Ярость, которую она не могла выразить. Ярость, которую она научилась чувствовать и распознавать.

Она сжала карту так сильно, что хрустнул пластик, но не эмоций, не реакции тела не последовало. Только тонкая струйка крови стекающая на пол. Так, неподвижно, глядя в одну точку перед собой она простояла несколько часов. Дозу ввели лошадиную. Но внутри, в самой глубине, где-то подо льдом, та самая искра не гасла. Она тлела. И ждала.