Читать книгу Стрекозье время - - Страница 2

Быть несчастной соблазнительно просто. Однако страдание – совсем не мой стиль. Поэтому пытаюсь жить, как привыкла за годы отношений с человеком, окружившим себя, а заодно и меня, комфортом. На завтрак всё так же: сезонные фрукты и сыр. У белого инжира, внезапного моего пристрастия, который вместе с другими отборными фруктами и овощами привозили к нашему столу прямо с рынка, под нежной кожицей – бледно-розовая сочная мякоть с мелкими хрусткими зернышками. Я не умею так же ловко заводить полезные знакомства, рыночное изобилие меня пугает. Беру в ближайшем магазине то, что есть в наличии: лоток тугой фиолетовой смокини. Алое нутро темных соплодий кажется начиненным сотнями крохотных белоснежных зубок. Плотоядные половинки хищно смотрят на меня с разделочный доски – не отвожу взгляд от кровавого разреза. Красиво. Главная здесь я: мои челюсти давят твердые косточки – на зубах неприятный песочный хруст. Мне не вкусно – магазинный инжир сухой, плотный, с глянцевой, почти резиновой оболочкой. Но я всё равно его ем. В этом и заключается одна из моих главных проблем – не уметь своевременно отменять ранее принятые решения. К сыру у меня нет особых претензий – я в нём не разбираюсь.

Я много в чём ещё не разбираюсь.

В мужчинах, например.

В дверь звонят. Игнорирую. Не жду никого. Не собираюсь натягивать дежурную улыбку ради кого бы то ни было, нарушая свой хрупкий внутренний баланс. Звонок назойливо повторяется. Проверяю телефон – на фоновой заставке цвета бирюзовой волны светлая полоска сообщения. Дашка. Заставляю себя подняться. Открываю. Не поздоровавшись, двоюродная сестра врывается в квартиру, бросает на барную стойку сумку и коробку пирожных.

– Кофе сделаешь? Тебе телефон вообще зачем?

– Ты же знаешь, по утрам я необщительна. Молока нет.

Не то чтобы я сильно надеюсь как-то сократить этот визит. Просто предупреждаю.

– По фигу.

– Ладно. Что стряслось?

Дашка не появляется просто так. Её ко мне приводит очередная трагедия в личной жизни. Вся её жизнь – сплошная трагедия.

– Семён просит развод.

Жду, пока кофемашина согреет воду. Молчу. А что сказать? Брак сестры изначально был построен на договоренности: она соответствует ожиданиям взятого измором избранника, а он её терпит, так уж и быть. Их сыну Никите – восемь. Хорошенький, не особо одаренный, гиперактивный мальчик. Когда начались проблемы с учёбой, Семён распорядился: Даша бросает перспективную финансовую деятельность в крупной компании и занимается ребенком. Пока сын был на занятиях, Даша осваивала азы бьюти-индустрии. В итоге открыла крошечную студию. Варилась среди юных дурочек, творила красоту и самоутверждалась. Семья – родители, дядья и братья – выпали в осадок: такой удар по престижу рода технарей. А Дашка словно обрела крылья за спиной – расцвела и поверила в себя. Семён не был особенно доволен, но и не возражал. Дома чисто, холодильник полон, ребёнок справляется со школьной программой. Можно жить. Но Даша имела огромный багаж нереализованных амбиций. «Делать красоту» было демонстративным протестом против деспотизма родительской семьи. Однако непонятно откуда взявшаяся тяга к самоэкспонированию и внезапно нахлынувшая страсть к гаданиям стали явными противопоставлениями себя своему мужчине. На такое он точно не подписывался.

– А карты твои тебе ничего такого не предвещали?

Ставлю фарфоровые чашечки на стол и развязываю нарядную ленту на коробке. Темными глазищами в густой опушке наращённых ресниц Дашка выжигает на мне высокохудожественный узор. Моя дорогая ведьма. Ничего не отвечает, лишь резко поднимает руки и собирает в высокий хвост свои роскошные вьющиеся волосы. Сверкают гладкие, подтянутые подмышки, под матовой смуглой кожей скульптурно проступают бицепсы, трицепсы и прочие «псы» её натренированных пилоном рук. Любуюсь. Я никогда не буду такой. И она никогда не была такой – моя болезненная, вечно ноющая младшая сестра.

В коробке, тесно прижавшись друг к другу, лежат два миндальных круассана. Я их терпеть не могу, и она это знает. Протестная натура. Я-то чем ей не угодила?

– Тебе больше нечего мне сказать? – сестра требовательно постукивает ноготками по столу.

– Что сказать? У Семёна другая женщина? И, может быть, новый ребёнок?

– Ты знала?! Ещё и ребёнок?!

– Да нет, просто сразу озвучиваю самые-самые крайние варианты. Потом всё не кажется таким уж страшным. Хотя крайним вариантом был бы другой мужчина…

– Ну ты вообще, – Дашка хмыкает. – Дождёшься от тебя поддержки.

– А что ты хочешь? Чтоб я выдёргивала в отчаянии брови? Они и так у меня редкие…

– А я говорила – приходи, сделаем тебе всё в лучшем виде!

В Дашке вдруг просыпается профессиональный энтузиазм. Немного саморекламы никогда не повредит.

– Ага. Даш, ты знаешь, я всегда на твоей стороне. И Семён мне никогда не нравился. Ты заслуживаешь большего и лучшего.

В этой моей сентенции – ни грамма новизны. Мы продолжаем давно начатый безрезультатный разговор.

Дашка закидывает голову и пытается вморгать в себя подступившие слёзы. Я ставлю перед ней упаковку бумажных салфеток – пусть поплачет. Больше нигде и ни перед кем она не покажет свою слабость. Она только мой нытик, персональный.

– Я люблю его!

– Ты не любишь его. Давно не любишь. – Делаю глоток холодного кофе. – С первого дня ты боролась за его любовь, радовалась малейшему проявлению внимания, знаки заботы носила орденами на груди. А теперь, мне кажется, эта часть ваших отношений закончена. Ты изменила себя – стала сильной и самодостаточной. Семёну такая женщина не нужна – не по зубам. – Откусываю инжир. Задумчиво смотрю на шмыгающую носом, расстроенную сестру. – Над тобой стало сложно доминировать. И тебе нужен другой мужчина, другие отношения. Равные.

На столе растет горка бумажных комочков. Мне нечего добавить к сказанному. Всё сказано тысячу раз. Тишина, приправленная хрустом косточек, действует угнетающе. Зачем-то начинаю рассказывать про устройство личной инжирной жизни.

– Ты знала, что инжир – это хищник?

Я не жду ответа от человека в соплях и продолжаю:

– Цветок так устроен, что внутрь плотного бутона могут попасть только маленькие фиговые осы. Оса откладывает в цветке яйца, а выбраться назад через узкий проход уже не может. Погибает там, внутри. Из яиц появляются личинки, формируются во взрослые мужские и женские особи. Они спариваются между собой. Самцы погибают, а самочки вылетают наружу и уносят пыльцу родительского цветка в поисках дома для нового потомства.

Я продолжаю тщательно разжевывать костные оболочки. Даша смотрит на меня расширенными от ужаса глазами.

– Ты выдумала это всё специально, чтоб меня покошмарить, да?

– Нет. Статью прочитала перед твоим приходом. Не могла не поделиться.

– Хочешь сказать, что это хрустят останки ос? – её всю передёргивает.

Она отворачивается от меня. Собирает со стола салфетки. Одним глотком допивает кофе.

– Нет, конечно. Инжир вырабатывает специальный фермент, который расщепляет всё в чистый белок. Так плоды получают дополнительное питание.

Даша с недоверием смотрит на алую мякоть в белёсых крапинках.

– Спасибо тебе. Минус фрукт.

– Главное – ты больше не плачешь. Ты сейчас куда?

К выпечке так никто и не прикоснулся. Я закрываю коробку и снова красиво завязываю ленту.

– В салон.

– Забери, девочек угостишь.

– Я тебе принесла.

Продолжаю держать коробку в вытянутой руке. Мои глаза смеются. Её тоже начинают улыбаться в ответ. Мы всё понимаем и знаем друг про друга. Так думает она.

Даша уходит. Я смотрю, как сестра приплясывающей походкой идёт через двор к своей машине, оборачивается и машет мне рукой. Я вскидываю ладонь и задёргиваю штору.

С какой легкостью я препарирую чужие отношения, манипулирую чувствами, даю советы, не сомневаясь в их правильности… Вот бы и для себя быть таким же чудесным всезнающим, всё понимающим другом. Внутренности сводит спазмом, я обхватываю себя поперёк живота, сворачиваюсь клубочком на диване. Сейчас отпустит. Немного полежу – и отпустит. Стараюсь дышать ровно, разжимаю стиснутые челюсти. Я должна отпустить ситуацию – посмотреть на неё отстранённо, как на историю подруги: отбросить чувства, обойтись без внутренней истерики. Собрать воедино все факты, трезво их оценить и взвесить. А потом взять себя за руку и увести в «красивое искреннее будущее». Я ведь всё могу. Для других. Моя врождённая эмпатия – мой проклятый дар. Она сжигает меня дотла, пока я тушу чужие пожары. Сострадание к боли близких «помогает» напрочь забыть о себе.

* * *

Лет в десять-одиннадцать я сидела в своей комнате, читала, кажется, «Трёх мушкетёров». Мама готовила ужин. Обычно я крутилась возле неё, помогала по мелочи, но в этот день она меня не позвала, и я была рада – увлеклась занимательным романом. Странные, совсем чужие звуки, раздающиеся с кухни, заставили меня отложить книгу и прислушаться. Мне показалось, что мама плачет. Я раньше никогда не видела и не слышала, чтоб мама плакала. Она ойкала, когда обжигалась о раскалённый противень. Хныкала, больно ударившись локтем. Возмущённо восклицала, если я приносила из школы тройку. Но сейчас до меня явно доносился плач. Я выбежала из детской. Мама стояла на кухне у мойки над разделочной доской, плечи её подрагивали. В раковине били хвостами пять рыбин, каждая – размером с полторы взрослые ладони. Мама взяла одну рыбу, положила её на доску, прицелилась и рубанула ножом по рыбьей спинке. Рыба изогнулась и ударила хвостом. Мама вскрикнула, бросила и рыбу, и нож. Разрыдалась. Я смотрела на такую всегда сильную и весёлую маму, на её подрагивающие плечи и опущенную голову.

Мама рыдала. По-настоящему, горько, бессильно. Так плачут только тогда, когда знают, что никто не придет на помощь. Рыбе было, наверное, больно и страшно.

Я подошла, отодвинула маму от раковины, взяла нож и вставила его в сделанный надрез. Надавила. Рыба забилась и крутанулась в моей руке набок. Рыбины в раковине запрыгали ещё сильнее. Я навалилась на нож всем телом – хрустнул хребет, прорезалась кожица и голова отделилась.

В этот момент у меня не было мыслей. У меня не было чувств. Здесь происходила неотвратимая история, и я должна была сделать так, чтоб никто не плакал и никому не было больно.

Я отделила ещё четыре рыбьи головы. Сложила части в миску, нож и разделочную доску отправила в мойку. Тщательно вымыла руки с мылом. Повернулась. Мама стояла за моей спиной, её глаза были огромны, и в них стоял… синий ужас?

Она не плакала – это было хорошо.

Наверное, она больше не думала о рыбе.

Я обогнула её, неподвижную в маленьком пространстве кухни, и ушла в свою комнату. К ужину я не вышла.

* * *

Спустя годы я тоже смотрю на эту девочку с ужасом, но в то же самое время – с восхищением.

Телефон подаёт короткий сигнал. Я вижу имя отправителя сообщения, не хочу, но смахиваю пальцем экран кверху. Фотография, на которой чужой младенец улыбается мне своим беззубым ртом. Новенький сын человека, которого я любила. Я, наверное, должна что-то чувствовать. Игорь – как распорядитель ниточек – тянет то за одну, то за другую, рассчитывая вызвать у меня ответную реакцию.

Снова этот противный хруст на зубах. Всё вокруг словно тускнеет, покрываясь паутиной микротрещин.

Закрываю глаза. Я выберусь.