Читать книгу Стрекозье время - - Страница 6

Итак, мне тридцать семь. У меня есть хорошая, небольшая квартира в тихом центре, отлично оплачиваемая работа и истекающее «стрекозье время». Так мама называет мой возраст и образ жизни. Типа танцуй, моя прекрасная девочка, танцуй, но не пора ли уже остепениться, а то ведь можешь и не родить… Мама, мама. Я вовсе не героиня «Секса в большом городе» – все мои романы основательны, протяжённы во времени, оттого каждый печальный финал оставляет новый болезненный рубец и нарастающее недоверие к людям.

Мне всё чаще кажется, что в отношениях я бесталанна.

Сегодня подстригла и уложила волосы у своего мастера – очень экспрессивной девушки. После общения с ней я всегда немного эмоционально перегружена и потрясена.

Ой, два месяца была в депрессии, – выдает она, – и все мои прекрасные жизненные обстоятельства (однушка в Подмосковье) и неотложные обязательства (тройняшки дошкольного возраста) никак не пробуждали во мне охоту жить. Ага, вот так! И спасла меня только… – фен замолкает, она смотрит на меня своими большими блестящими глазами, – неутомимая любовь к самым первичным человеческим потребностям: сексу и еде.

Ух ты! – думаю, – ничего ж себе, как можно, оказывается, называть вещи своими именами! И ни разочку не подумать, как тебе это вернут. Смело. Я тоже так хочу. И, в свою очередь, рассказываю, что мне кажется, будто я – хрустальный бокал в буфете, который вибрирует каждый раз, когда по улице перед домом проходит трамвай.

На одной из центральных улиц перед Оперным театром стоял большой четырёхэтажный каменный дом, построенный своевременно раскулаченным купцом N. Новые власти устроили в торговой галерее склад, а над ним – Городской совет. Потом уже образовались центральная аптека и коммуналки. Затем первые кооператоры всё выкупили, организовали первый частный гастроном и шикарные квартиры. Новое время вымело шикарных граждан в новые дома, а супермаркеты обосновались на каждом углу. И вот перед Оперным театром нарядными витринами засияли Ювелирный магазин и Салон музыкальных инструментов. В квартирах с высокими потолками поселились обычные, хорошие люди.

Под самой крышей, в квартирке с мансардными окнами, посреди бабушкиной мебели, жил музыкальный человечек. В его буфете с посудой на коричневой деревянной полке стоял последний уцелевший резного хрусталя бокал…

Экспрессивная девушка смотрит на меня выразительно и говорит:

– Я знаю одного Волшебника. Он творит чудеса – задаёт вопрос, потом касается тебя – и жизнь сразу начинает играть новыми красками…

– Что вас беспокоит? – спросит меня Волшебник.

– Меня беспокоит хрустальный бокал, – отвечу я…

…Мансардные окна пропускали и множили самые ценные, самые редкие и самые яркие потоки света. Хрустальный бокал почти каждый день купался в лучах солнца; блики, пущенные резным узором – суматошные, хаотичные, разноцветные, – плясали по стенам, полу, потолку, по всем предметам обстановки, прорезая огненными стрелами неторопливый танец невесомой пыли.

Волны полнолуния накатывали ритмично и протяженно, посылая холодные, серебристые струи, играя на резных гранях бокала. Музыка, рождённая голубым ответным мерцанием, разливалась по комнате, проникала во все уголки, проникала в уши спящего музыканта.

Пронзительный металлический визг первого утреннего трамвая, сворачивающего за угол дома, разбивал спящий город на тысячи суетливых осколков. Музыкальный человечек подпрыгивал в своей постели, садился и, всё ещё во власти сна, продолжал слушать незнакомую волшебную мелодию. В задумчивости вставал, варил кофе, разливал в две толстостенные глиняные чашки и спускался вниз. Там на узком дерматиновом топчане бессонно грустил пожилой сторож. За кружку ароматного, горячего кофею, за человеческую компанию и душевное тепло одинокий старик пускал музыканта к самому лучшему в городе роялю – и до появления первого служащего магазина успевала родиться новая песня.

Жизнь хрустального бокала была наполнена прекрасными, упоительными моментами игры и творчества. Размеренное и предсказуемое существование обещало долгое и волшебное будущее. Да только городские трамваи катили свои железные вагоны по чугунным рельсам прямо перед домом, делали на пересечении улиц лихой разворот, дребезжали болтами на стыках и визжали ободами колёс. Механический такт ловил хрупкое, беспомощное хрустальное тело и заставлял его трепетать и вибрировать в своих беспощадных объятиях. Изо дня в день. Из часа в час…

…Волшебник скажет:

– Это вам, милочка, к другому специалисту, к другому.

И не станет касаться волшебным касанием – ведь у него свой хрустальный бокал, и хоть он упакован в «пупырку», а всё равно может заразиться чужой вибрацией.

– Я вам лишь посоветую цветотерапию. Езжайте к синему-синему морю.

Хм, думаю я, в сказке, что ли, живем? И сама себе отвечаю: я же не из тех, кто не получает того, что хочет. Я из тех, кто получает. Я могу достать своё самое синее на свете пальто, бросить его на диван и смотреть на него хоть весь день, а могу купить «горящую путевку» – и правда рвануть к морю…

…И однажды придёт к нашему музыканту большой и громкий человек.

Такой важности человек, что музыкальный человечек враз занервничает, засуетится: куда посадить, что подать дорогому гостю? И вынет из буфета самый красивый свой бокал, и подаст в нём визитёру напиток.

Не с предложением, не с просьбой явится гость. Дурные намерения, нечестные помыслы. И откажет музыкант, и укажет: подите, пожалуйста, вон!

Важный человек рассвирепеет, схватит бокал и швырнёт его прямо в окно.

Тяжёлое хрустальное ядро сквозь клинья оконного стекла вылетит прямо в небо и взорвётся в воздухе от накопленного внутреннего напряжения. Мириадами ослепительных звёзд вспыхнет хрустальное облако и опустится на землю бриллиантовой пылью.

В этот момент у ног стройного молодого человека чёрный, с палевыми бровками, френч Лила понюхает красный кленовый листок. Облако коснётся треугольников ушек, осядет хрустальной короной.

– Лила, Лила, ты куда это опять влезла?

Лила задерёт мордочку, чихнёт – и серебристая пыльца растает в воздухе…

Стилист выслушает меня безропотно, лишь брови её ни разу не опустятся из-под чёлки короткой стрижки. Будто я немного «мадам ку-ку». Ничего, дорогая, ты тоже меня изрядно удивила своей откровенностью. Не решаюсь спросить: какого именно «волшебника» она имела в виду. Зато мастер всецело поддержит идею ехать к морю и поинтересуется, есть ли у меня фотографии собачки. А у меня есть. Лила живет в соседней квартире, и мы часто с ней пересекаемся. Милейшее существо.

Ничто не мешает мне сорваться и улететь на неделю. С кем? Все семейные и «детные», только начался учебный год. С мамой? Ну нет. Одной?! Я никогда не ездила отдыхать одна. Это может быть занимательный опыт. Представляю загадочную, манящую, воздушную девичью фигурку в пенной кромке прибоя – ветер треплет лёгкое платье, длинные распущенные волосы… Кто-то смотрит на неё, надвигается из-за спины, тянет руку, окликает. Девушка пугается и делает шаг к глубине… Мне становится неуютно и тревожно. Не хочу одна. И можно не к морю.

Это было двадцать лет назад, в первых числах сентября. Нас с Ней не взяли в «колхоз». Не подходящие, сказали, и должен же кто-то готовить корпус к занятиям! Пришлось смириться. А как мы уговаривали, убеждали! Шучу. Я пришла на отработку к назначенному часу, и меня отправили ждать прочих «негодящих» в коридоре первого этажа экономического корпуса. Сидела на подоконнике, скучала, думала о своём. И они пришли, «негодящие». Их было несколько девочек, но сохранённая памятью картинка отображает только Её. Она надвигалась – грудью вперёд, задрав подбородок, погромыхивая оцинкованным ведром, расхлябанной походкой, вперив в меня взгляд Царицыокраин. Лара Крофт отдыхает.

– Ты – Елизавета?

– Ну, я, – ответила я и покачала ногой, демонстрируя полную независимость.

– Тогда нам вместе отмывать стены в коридоре. Меня зовут Вета.

– Ты тоже – Елизавета? – я пристальнее посмотрела на возможную тёзку.

– Нет. Вета. У меня так в паспорте записано.

Девушка явно гордилась своим неординарным именем.

– Необычное имя, красивое. Я – просто Лиза.

– Ладно, Лиза.

Она открыто и прямо смотрела мне в глаза, протягивая руку для пожатия. Это было первое в моей жизни представление с рукопожатием. Я спрыгнула с подоконника и сжала её прохладную ладонь: Лиза. Вета! – откликнулась она. (Мы были предназначены друг для друга изначально. С «высоты прожитых лет» это стало очевидным.)

– А у меня волосы звенят, когда я трясу головой. Послушай!

(Точно не помню, когда Вета сообщила мне о суперспособности своих волос, но пусть это произойдёт именно тогда.)

Я послушала.

– Точно, звенят! – тоже помотала головой. – А у меня не звенят.

Она звонко рассмеялась, и мы отправились в туалет набирать воду. Ничто так не объединяет, как совместный труд и признание выдающихся качеств другого. Потом мы сидели на батарее в коридоре, и она сказала:

– Так курить хочу!

– Ты куришь?!

У меня до сих пор не было курящих подруг, я ещё раз впечатлилась.

– Ага. Только сигарет нет. Надо стрельнуть, но я стесняюсь.

Лара Крофт стесняется?! «Круче меня только яйца», решила я, делая шаг навстречу сбегающему по лестнице человеку…

Я позвонила Вете, и уже следующим вечером мы выехали на её небольшом внедорожнике в Суздаль. Хотелось посмотреть на осень. В Москву она пришла пожухлым бежевым скучным листом, будто кто-то изорвал в клочья плащ паркового маньяка. Ехать по новой трассе было одним большим удовольствием. Свежий асфальт гладко стелился под колёса машины, мелькали берёзы, оголяющиеся без прелюдии, не желтея, а мы орали песни Земфиры. Ни у неё, ни у меня нет голоса, мы обе чувствительны к чужой фальши, но друг другу прощаем всё, хохоча и дурачась. Счастье в такой, казалось бы, ерунде – безоглядно быть собой. Мы были любовными зеркалами друг друга, никогда не «я знаю про тебя», всегда – «я вижу тебя», и смех, и солнце в глазах. Вспоминали, как суровой зимой ехали к ней домой в далёкий провинциальный городок: наш автобус застрял в рытвинах посреди поля. Мои ноги уже даже не болели от холода. Я оглядела салон, забитый нахохленными, укутанными людьми и, вздёрнутая инстинктом самосохранения, вскричала: «Что ж вы (гой еси), здоровые крепкие люди, сидите мёрзнете – нас так много, что ж, не вытолкнем мы автобус?!» Мы его вытолкнули, не успев и до трёх сосчитать, а я так старалась, что упала чуть ли не под колеса. До сих пор смешно. А потом её маленькая мама Зоя удивила меня «каравашками» с расплавленными карамельками в шариках пушистого теста и баней «по-чёрному».

В Суздаль приехали глубокой ночью. Воздух был тих, пронзительно влажен и душист – пахло печным дымком и яблоками. Заселились в маленький отель с купеческим антуражем. Не разбирая вещей, упали в сон. Проснулись в осень. Небо опустилось, хвостики тумана забились в овражки. Поют птицы, лает собака, звонарь разминается. Перед окном – заброшенный сад соседнего участка, весь в зарослях малины и сорняков, под деревьями – стол для большой дружной семьи, которая где-то, не здесь; длинная столешница потемнела и провисла. Поблёскивают маковки церкви. Воздух промозглый. На душе тоска. Такая поэтическая безнадежность. Откуда бы, и с чего? Это память тех времен, когда я не умела выбирать свои чувства. Теперь умею – и выбираю капельку осознанной грусти. Неотъемлемый флёр маленького места, где некуда спешить, где всё идёт своим чередом.

После завтрака распогодилось, стало по-летнему тепло. Милый, уютный городок горит кострами дикого винограда и мягким золотом берёз. Колокольный звон нежен и деликатен – церквей слишком много – никто не пытается солировать. Мы гуляем по улицам с миниатюрными нарядными домиками в пышных садах – желтобокие яблоки в густой листве веток висят прямо над головами прохожих. Магия медленной мелкой речушки в зарослях камыша. Чумазые мальчишки, земляные тропки, склоны, покрытые лопухом. На каждом углу продают яблоки, груши, варенья, соленья. К вечеру чуть гаснет солнце, воздух густеет запахами и комарьём. Здесь всё ещё звенят комары… Мы надышались, нагулялись – засыпаем мгновенно. Посреди ночи просыпаются петухи – их так много, они так спешат наораться до колокольных перезвонов.

– Куку-у! – хрипит долгожитель курятника.

– Куку-ри! – отвечает середнячок.

– Куку-ри-ку-у! – заливается совсем молоденький петушок.

Начинают они почти одновременно, потом голоса рассыпаются, позднее переходят в перекличку. Постепенно паузы становятся длиннее. И вот, кажется, всё. Будто вся вода из крана откапала, и можно снова спокойно заснуть. Но нет, хриплая зараза продолжает самоутверждаться, выдавливает своё обрезанное «куку» снова и снова, безо всякого ритма.

Хватит – я закрываю окно. А Вета спит, хоть бы хны.

Весь следующий день мы снова гуляем. Куда ни выйдешь – попадаешь на петлю реки Каменка. Решаем прокатиться на ладье. Речушка почти без течения: расширена, приподнята для судоходства двумя насыпными дамбами. Вода чистая, берега в камыше, кувшинках и лилиях. На воде все приветливо машут встречным лодкам. Мальчишки сигают с мостков. Невозмутимый бобёр раздвигает широкой спиной спокойную воду. Потом мы слушаем церковный хор в монастырском храме. На памятной табличке – цитата Тонино Гуэрры: «Именно здесь, в Суздале, я открыл для себя, что густую русскую грусть можно резать ножом». Начинается лёгкий дождик – прячемся в синекупольном Кремле. Полной дугой встаёт радуга под тучным, мягкой синевы небом. Благолепно, колокольно, песнопенно, одухотворенно, размеренно. Если всё это и есть грусть, то – пусть.

В Москву возвращаемся в тишине. Нам хорошо молчать вместе. Умиротворяюще шуршат шины по ровному асфальту полупустой ночной дороги. Мы пропитаны яблочным духом, тонкий аромат антоновки витает в салоне машины. Внутри меня ничто не дребезжит, не вибрирует – я наполнена жизненной силой и уверенностью.

Прощаясь, Вета предупреждает: я приеду к тебе в Питер!

Она приедет. Пока я пыталась строить семью, она создала маленькую, но свою компанию. Сама себе хозяйка. Всё может. Если понадобится, мой настоящий друг снова вернёт мне меня.

– Я буду ждать.