Читать книгу Стрекозье время - - Страница 5

А я почти была замужем. У меня почти была свекровь. Я почти не курила или почти курила – не знаю, уместно ли в этом случае слово «почти». Давно уже не курю. Помню это состояние. Иногда медитирую, имитируя курение. Давно не пробовала выйти замуж…

Вдооох-выыыдох. Тело становится лёгким, мышцы лица расслабляются, плечи опускаются вниз… Приоткрываю правый глаз и аккуратно стряхиваю столбик пепла в баночку. Стягиваю с ушей края шапочки для душа, прислушиваюсь: сильный голос спортивного комментатора перекрывает грохот посуды. Порядок. Затягиваюсь, с тоской смотрю, как красный уголёк касается окантовки фильтра. Накурилась? Прислушиваюсь к себе: надо ли ещё? Что-то решила, кивнула легонько, притушила окурок о стенку банки, плотно закрутила крышку. Оттолкнулась спиной от стены дома, выпрямилась, стянула шапочку, одноразовую перчатку, сложила всё это вместе с банкой в глубокий карман халата. Покосилась на дверь. Из другого кармана вынула пузырёк с ядовито-зеленой жидкостью. Энергично ополоснула рот, подошла к краю верхней террасы, сплюнула. Струйка пробежала по резным листьям дикого винограда и бесследно исчезла в тщательно взрыхлённой почве. Широко развела руки в стороны и резким движением обхватила себя за плечи – воздух шершаво вырвался из лёгких. Повторила ещё раз. Немного кружится голова и звенит в ушах. Хорошо. Легко. Безразлично. Дверь, не скрипнув, пропускает меня в дом. Ну, хоть кто-то на моей стороне. Или что-то? Не важно. Свешиваюсь с лестницы, слушаю.

– Андрюша, ты мне заключительную часть не прислал. Давай вычитаем вместе, пока я здесь.

– Ну что за спешка, мам?

– А чего тянуть? Тебе уже под сорок! Отец в твоём возрасте…

– Не начинай, мам.

– И список литературы пересмотри – американцев много. Аполитично…

– Ма-а-ма.

– Куда кофе ещё?! У тебя давление!

Взвизгнули ножки стула по полу столовой. Неразборчивое бурчание. Шаги жениха по ступенькам. Я бросаюсь к ванной, скидываю халат, выдавливаю пасту на зубную щётку, успеваю засунуть её в рот.

– Можно? – Андрей понуро заглядывает в приоткрытую дверь.

– Заходи.

Он подходит, обнимает, утыкается носом в шею, в волосы, тяжко и глубоко вздыхает.

– Господи, как же она меня достала…

– Мама. Что поделать? Сами позвали. Ты так хотел.

– Да не хотел я.

– Потерпи, это закончится.

Завтра приедет его сестра с детьми – и всё внимание будет переключено на них… Тихо и настойчиво отталкиваю от себя Андрея. Меня волнует только один вопрос: пахнет ли от меня табаком? Нет, я взрослая женщина, могу делать, что пожелаю, но… Но этот трагический взгляд: как ты так можешь?! Ты же умрёшь! Я останусь один! Лекции и нравоучения от родни. Ещё один повод для ядоплевания будущей свекрови… Нафиг. И это так спасало – тайное вредительство. Ну и пусть, что себе. Когда враг неистребим, силы перенаправляются. Так пусть это будет контролируемое зло.

– Ты на конференцию? Поздно будешь? Готов?

– Ага.

– Счастливчик… – искренне завидую Андрею, который сбегает из дома.

– Ты можешь сходить сегодня с мамой на пляж? Понимаешь, она же всё равно пойдёт плавать. Я боюсь, мало ли что…

– Схожу, конечно…

Вдооох-выыыдох. Представляю себя сидящей на корточках в углу террасы. А потом я пойду и покурю…

Анжела Львовна – очки на кончике носа – нависла над журнальным столиком. Там, под гнётом ваз и чайной чашки, распрямлялся макет презентации, над которым я засиделась чуть не до утра. Блииин, забыла убрать.

– Завтракать садись! Сырники ещё тёплые, – мама Андрея указывает пальцем с ярким маникюром в сторону стола. – А это что у тебя?

– Рабочие моменты… Ничего такого…

– Ты посмотри, Андрюша, что она делает. Она собирает импрессионистскую атрибутику и накрывает всё это сверху книгой Боттичелли. Ты понимаешь, она не может отличить эпоху Возрождения…

– Это ещё не финал! Мне просто была нужна книга, любая пока книга!

– Нет, Андрей, сколько волка ни корми… Вот что толку ты по всему миру её возишь? Столицы, музеи, достопримечательности, лучшие виды и лучшие гиды!

– Ну ма-а-ма! – Андрей дёргает обувную ложку, но та словно навек решила остаться между его взмокшей пяткой и тонкой кожей парадной туфли.

Мать направляется к нему. Словно под воздействием ударной волны, ложка выскакивает и бряцает о стену. Анжела Львовна забирает строптивый предмет, властно направляет сына в дверной проём, наружу, на крыльцо. Дверь хлопает за их спинами.

Ну уж нет! Провожать жениха – роль его будущей жены и нечего тут… Решительно толкаю дверь, выныриваю из-за спины чужой мамы. Тянусь к галстуку на нервно сглатывающей шее Андрея, поправляю, чмокаю в гладко выбритую, ароматную скулу: пусть всё пройдёт успешно.

– А виноград-то что-то болеет, Андрюша. Вызови садовника.

– Да, мам. Потом. Я поехал.

Мы стоим рядом на крыльце, плечо к плечу, две главные женщины одного мужчины. Впереди длинный летний день.

Потом, ожидая будущую свекровь, я заберусь на качели под широкой кроной старого ореха, чтобы чувствовать ладонями приятные покалывания грубой, лохматой верёвки из пеньки, поджав пальцы ног, отталкиваться краем вьетнамок от сухой проплешины земли, поднимая облачко серой пыли. Толстая ветка будет привычно жалобно поскрипывать в такт размеренному движению. Как в детстве.

Дедуля смастерил для меня эти качели. Давно, как же давно. Андрей выкупил участок после смерти моего папы. Так мы познакомились пять лет назад. Дом перебрали до фундамента, сделали пригодным для круглогодичного проживания, осовременили, надстроили третий этаж, огромный солярий… Мама Андрея ни разу не приехала в старый дом. Только в тот, что построил её сын. Одалживает своими приездами, но попробуй не позови… Внуков любит, занимается с ними самозабвенно, когда те приезжают. Чуткий, глубокий мир между ними. Пусть. А качели я не даю переделать – это моё место, мой уголок. И верёвка должна быть такой, колючей.

Синяя стрекоза с перламутровыми зеленоватыми крылышками зависает в воздухе на уровне моих колен. Раскачиваясь, я приближаюсь и удаляюсь, а стрекоза утюжит маленький пятачок пространства. Храбрая какая, будто ждёт чего. Тихонько вынимаю смартфон, включаю камеру, захватываю красивую картинку: изумрудная зелень мягкой, под покос, травы, алые пятнышки мелкого полевого мака, белые шарики спелых одуванчиков, синий металлический блеск тельца насекомого, солнечные сполохи слюдяных крылышек… Вдруг в окошке камеры появляется вторая стрекоза – кроваво-красная, матовая, с абсолютно прозрачным, невидимым крылом. Свидание? Секунд пять стрекозы кружат на одном месте и резко, друг за другом, не сокращая дистанции, уносятся в сторону обрыва. Не выпуская из объектива воздушных танцовщиц, спрыгиваю с качелей и иду следом.

Выбеленная временем и водой сучковатая палка слишком быстро проносится вдоль берега. Сегодня сильное обводное течение. Неширокой полосой, вырываясь из-за мыса, всегда холодный поток идёт вдоль нашего берега. Сильнее или слабее – зависит от дождей, волнения на воде, ветра, других каких-то сил… Андрей маму одну бы сегодня не пустил. Поплыл бы с ней. Они отличные пловцы. Оба. Я только и могу барахтаться на мелководье, нервически щупая ногами доступность дна. За мысом, в ста метрах, лодочная станция и дежурный спасательный катер. Моя миссия – дозвониться до них, если что. Если что?

– Что высматриваешь там? – раздаётся за спиной немилый голос Анжелы Львовны.

Вздрагиваю от неожиданности.

– Течение сегодня сильное. Может, не поплывёте?

– Вот что ты, что Андрюша – паникёры. А ведь он не был таким! Никогда таким раньше не был!

Будущая свекровь подбирает подол тяжёлого махрового халата и боком спускается по широким, специально под её шаг вымощенным ступеням.

– Может, я вперёд пойду? – суечусь, тянусь к сумке в руках Анжелы Львовны.

– Да не мельтеши ты. Сумку, правда, возьми. Надо было такое место выбрать? Кругом берег чистый, пологий. А тут ни детям, ни старикам… О чём думали только?

– Два метра всего. Прекрасно все справляются.

Тугим канатом скручивается застарелая ответная неприязнь. Вдох-выдох.

Крохотный пятачок персонального, чистейшего пляжа слепил глаза белоснежным песком и обжигал босые ступни. Я ступила и сразу привычно зарылась в прохладную глубину. Анжела Львовна поспешила к деревянному, серому, неподъёмному лежаку. Села, поджала ноги, требовательно протянула руку: сумку! Покопалась внутри. Надела маску, ласты, скинула халат – вперевалку поспешила к воде. Вступила без сомнений. Нырнула. Пошла отменным кролем. Смотрю с завистью. Ложусь на второй лежак, завожу руки за голову. Жмурю глаза до узеньких щёлочек, пока солнечные лучи не начинают мельтешить в гуще ресниц. Ровные шлепки по воде, тихий плеск мелкой волны. Тонкие перистые облака широкими, полупрозрачными мазками растянуты по яркой небесной сини.

– Лиза! Лиза!

И хаотичный, бессмысленный водяной шум.

Что – Лиза? Что – Лиза?

– Лиза, помоги! Помоги, Лизааа!

Кому «помоги»? Зачем «помоги»? Так хорошо, так спокойно, тепло. Свои все дома. Все живы. Мама режет колбасу и овощи на окрошку, папа опять разобрал карбюратор, разложил железяки на промасленной тряпке, высвистывает модную мелодию, совершенно счастливый… Вечером я надену новый сарафан в красный горох – тётка приезжает и привезёт старшего брата, двоюродного брата… Рождённая Венера Боттичелли в платье нюдового шёлка под сенью векового ореха, вся в подвижных пятнах солнца и тени, поверх кудрявых зелёных трав укладывает скатерть кипенной белизны и из недр плетёной корзины – один за другим, один за другим – вынимает румяные, бархатистые персики, подёрнутые патиной лиловые сливы, оранжевые продолговатые абрикосы… длинный, бесконечно длинный багет… Разворачивает большой пакет крафтовой бумаги, высвобождая упругие, сомкнутые, чуть вспотевшие влагой головки пионов цвета бедра испуганной нимфы…

– Лиза! Лиза! Противная ты девка!!!

Обедать? Нет, нет – мама никогда не бывает такой злой… Как удар в солнышко, ледяной водой по животу, по шее, в ухо. Я подскочила, захлопала глазами. Тяжело дыша, Анжела Львовна отжимает толстую ткань сплошного купальника. Прямо надо мной.

– Спишь? Или уже думала избавиться от бабушки?

– Я заснула, да, извините. А что случилось?

– Судорога, чёрт бы её побрал. Звала тебя, звала. Чуть в стремнину не утащило. Да у берега уже, выбралась, справилась. Не повезло тебе, спасительница.

– Да что вы такое говорите, Анжела Львовна?!

– Знаю я тебя. Это Андрею, дураку, можешь лапшу на уши вешать. А я тебя насквозь вижу!

– Да говорите, что хотите, – стряхиваю воду с волос, с одежды. Нет никакого желания что-то доказывать. – Пойдёмте домой?

– Иди. Я передохну тут немного. И не трогай на кухне ничего! Внуки завтра приезжают, я сама им приготовлю. Хоть нормальной еды детям…

– Ладно.

Встаю и, яростно вкручивая пятки в песок, ухожу.

Поднимаюсь по тёплым деревянным ступеням. Выдыхаю. Подбираю вьетнамки, пропускаю шёлковый травяной ковёр сквозь пальцы босых ступней – песчинки послушно осыпаются. Нагибаюсь над каменной оградой, смотрю вниз. Рот наполняется горькой, вязкой слюной. Песчано скрипит шаткий валун. Ровно под ним изголовье лежака…

«Избавиться от бабушки? Избавиться от бабушки?»

Вдооох-выыыдох. Это всё закончится. Уедет – брошу курить.

Верила, что брошу. Тогда так и не бросила. Потом уже, в своей одинокой квартирке, когда никто меня не ограничивал, я укуривалась до головокружения. В какой-то момент стала противна сама себе и перестала. Просто перестала – и больше никогда не захотела пропускать через себя вонючий дым. Прожили мы с Андреем почти семь лет. Почему не женились? Сначала – стройка, потом – защита научных степеней, потом – привычка. И вот я забеременела, откладывать дальше было некуда, да и приличия требовали – подали заявление в ЗАГС. Выкидыш на раннем сроке не был для меня трагедией масштабов конца света. Я будто не успела проникнуться материнством и не убивалась от горя, как от меня того ожидали. Анжела Львовна обвинила меня в жульничестве и попытке женить на себе её расчудесного мальчика. Андрей меня защищал, но как-то робко, чуть ли не извиняясь за мой дефект. В эти дни, не получая должной поддержки от человека, который должен был быть моим «всем», я и решила, что не хочу детей с этим вечным маменькиным сынком в постоянном поиске утешения и одобрения. А значит – не хочу ничего.

Впервые мы встретились, когда Андрей с Анжелой Львовной приехали смотреть наш загородный дом. После смерти папы мы с мамой были, как две испуганные птички, потерянные в своём горе, одиночестве и безденежье. Взрослый, состоятельный мужчина, проявивший ко мне повышенный интерес – Андрей старше на двенадцать лет, – показался спасением. Высокий, статный, светловолосый, он отдалённо напоминал мою первую, почти детскую, влюблённость, и я позволила себя спасти. Мама была счастлива: нас не разлучали с домом и дочь пристроена в надёжные руки. Смотри, как он внимателен и заботлив со своей мамой! Так же он будет относиться и к тебе. Сначала моей маме не нашлось места в отстроенном «дворце», а потом и я начала чувствовать себя лишней. Пышные приёмы для высокоинтеллектуального общества, на которых мне отводилась роль то ли прислуги, то ли безмозглой финтифлюшки: промолчишь – за умную сойдешь. Шумные встречи многочисленных родственников, где кто-нибудь каждый раз указывал на моё проходное место. Везде царила непревзойдённая Анжела Львовна. В общем, я не соответствовала и не прижилась. Или не захотела подстраиваться. Для установления своих порядков во мне не хватало воинственности. Я была слишком юна и неопытна. Расстались мы мирно и с явным облегчением. Сейчас у Андрея семья, ему уже под пятьдесят, он всё так же красив и всё так же слушается маму.

Я живу в квартире, которую тайком от Анжелы Львовны для меня купил Андрей. В его порядочности я не ошиблась. Моё заблуждение было только в том, что я решила, будто он может стать моим мужчиной и отцом моих детей.