Читать книгу Стрекозье время - - Страница 7

Из Суздаля я привезла с собой огромный пакет яблок. Часть выложила на большое блюдо – всю квартиру сразу заполнил плотный яблочный дух. Что делать с остальными – мне же все не съесть? Мама ещё поправляет здоровье в пансионате, а больше никто не оценит. Хотя…

Надо мной живет интеллигентная пожилая пара: Елена Николаевна и Александр Павлович. Дети их разлетелись по разным континентам – старики беззлобно ворчат друг на дружку среди заставленных книжными шкафами стен. Иногда болеют – пару раз покупала им лекарства, за что обласкана вниманием и выпечкой. Мне кажется, не будь они знакомы с моей мамой – удочерили бы меня.

А познакомились мы своеобразно. Елена Николаевна страдает бессонницей, может полночи стучать домашними туфлями у меня над головой, бегая по квартире. Однажды в лифте она решила поделиться со мной фотографией «фантастически красивой луны» и, между делом, заметила, что выгляжу я уставшей, но всё равно – очаровательна. В ответ, не подумав – спишем это на недосып, – я брякнула: у вас очень громкие тапки. За этим последовал такой шквал извинений и переживаний, что лучше б я и дальше спала с подушкой на голове.

Поднимаюсь этажом выше и презентую яблочный гостинец соседям. Честное слово, ничего лучше с этими яблоками и случиться не могло. Каждое обнимают, обтирают и вдыхают, любуются, перебирают, откладывают в сторону те, у которых примят бочок. Меня поят чаем с домашним печеньем. А я смотрю на эти старческие, пятнистые, нежные руки и начинаю придумывать историю.

Он, она и стиральная машинка соседей закончили почти одновременно…

Он – читать исторический роман.

Она – чистить зубы.

Машинка – стирать.

Она ещё немного повозилась: расчесала и собрала волосы, нанесла на руки крем с тонким, приятным запахом. Вдохнула его, улыбнулась. Муж уже спал, и сонное посапывание прерывалось лёгкими всплесками храпа. «Ах, как жаль, что у нас нет французской бульдожки, – подумала она, – был бы прекрасный дуэт».

Тихонько легла рядом.

Потянула одеяло.

Одеяло сопротивлялось.

Ну ладно. Подождём.

Закрыла глаза. Представила «весь этот мир». Зажгла фонарями точки, где наверняка уже спали её дети. Как пиццайоло раскручивает над головой блин теста, она растянула полотно света и накрыла им всё своё. Будьте хранимы. Обернулась в прожитый день. Увидела комнату для буйных пациентов со стенами, обитыми матами. В стену летели…

В стену летели яблоки.

Сочные шары ударяли в толстое ватное покрытие, вминались, замирали на миг в мягкой нише и медленно, как будто даже лениво, падали, скатывались вниз. Один бок у яблок светился красным, другой – жёлтым иззелена. Плоды были твёрдые, хрусткие, полные кисло-сладкого сока.

Она опустилась на колени, села на пятки. Подняла яблоко, понюхала. Обтёрла, надкусила – я помню тебя, я помню этот вкус, этот аромат. Стала собирать яблоки в кучку. Куча разрасталась, яблоки не заканчивались. Она принесла корзину и сложила в неё все здоровые плоды. Примятые, с червоточинами отбросила в сторону. И было их много, и было их жаль.

Нашёлся старый маленький нож с цветной рукояткой. Она вырезала все подпорченные места, яблочные четвертинки скормила жадной трубе соковыжималки. Сок залила в высокие бутыли. Пусть стоят до поры, когда на застеклённой веранде деревянного дома соберутся все частицы сердца. Прозрачные стаканы, разнокалиберные кружки, хрустальные бокалы, пенясь, заполнит золотистый яблочный сидр. Босые ступни с наслаждением будут касаться посеребрённых временем, сухих и тёплых досок пола. Лица, плечи, руки, стены, пол, потолок, стол и скатерть на нём расцветут солнечными улыбками. Искры смеха брызнут из глаз, отскочат от чайных ложечек, от резьбы на посудном стекле. Ветер заблудится в кронах старых яблоневых деревьев, и струи света, проскальзывая между пляшущими ветками, предложат бесконечную, разнообразную игру – выбирай…

Из приоткрытого окна потянуло льдистым холодом. Она дёрнула одеяло, закутываясь, свернулась калачиком и провалилась в сон без сновидений.

– А я скоро уеду. В Питер, по работе.

– Но ведь ненадолго? На неделю? Дольше? – Елена Николаевна выглядит встревоженной.

– На год, может – дольше. Не знаю пока.

– Санкт-Петербург – прекрасный город. Это будет полезно для вашего общего развития.

Александр Павлович смотрит на жену поверх толстых стёкол очков. Он уговаривает её, не меня.

– Да, конечно, – со вздохом соглашается пожилая женщина. – Мы будем очень скучать. Можем присмотреть за квартирой!

– Так у мамы же есть ключи!

Я отвечаю поспешно, мне не хочется доставлять беспокойство этим замечательным людям.

– Маме ехать, если вдруг что. А мы тут – рядом, – надежда не покидает Елену Николаевну.

– Наверное, вы правы, – дарю им эту незамысловатую ответственность в утешение.

Мне вручают какой-то древний путеводитель и обещают угостить яблочным пирогом: ты ведь ещё не теперь уезжаешь?

Для меня это общение обнимающе-целительно: чувствую себя маленькой и любимой без ожиданий. Моей бабушки не стало, когда я училась в старшей школе, она ушла приблизительно в их возрасте. Я была к ней искренне привязана: моя бабулечка, дорогулечка, любименькая!

У бабушки была подружка по имени Бузя. Бузя жила на окраине города в маленьком деревянном домике. Мы с бабушкой иногда ходили в гости к этой аккуратной, сухонькой старушке в платочке. Не придумаю, о чём они дружили: не могу представить свою бабушку, перебирающей сплетни, обсуждающей хвори. Могу её представить на революционных баррикадах с развевающимся флагом в руках.

У Бузи меня ждало лакомство – бутерброд со сливовым повидлом.

Из темноты далекого угла доставалась трёхлитровая банка повидла, всегда почти полная, ставилась посреди круглого деревянного стола, покрытого скатертью. На прямоугольник серого хлеба с маслом намазывался идеально тонкий, но в то же время, идеально плотный, слой повидла. Не знаю, чем занимались бабушка с Бузей – я полностью отдавалась бутерброду. Откусывала маленький кусочек, чувствовала нёбом ароматную, сладкую кислинку слив, на языке таяло масло, облагораживая простую кислоту ржаного хлеба. На зубах пружинила и поддавалась плотная сливовая кожица… Я больше ничего не помню про Бузю. Не люблю варенье, любое. Вкус сливового совершенства от Бузи никогда не повторится.

А потом мы с бабушкой шли домой длинными зимними тротуарами. Добросовестные дворники чистили снег большими лопатами, под ногами звонко хрустела крепкая, чистая снежная суть. Валенки, толстый пуховик до пят, глушащий бабушкин голос капюшон (было же время, когда я не мёрзла зимой!) – и только снежный хруст, который звенел, отдавался во всём теле. Снег, пушистый и такой тяжёлый, сыпал, искрясь в свете уличных фонарей, ложился на ресницы, делая их неподъёмными. Глаза закрывались, в узких щёлках плющился острый, жёлтый фонарный свет. А может, это опять летит тирса с фанерной фабрики? Тогда нельзя поднимать тяжёлых ресниц – древесные крупинки намокнут слезой, разбухнут и будут бесконечно долго терзать веко. Бабушкина горячая надёжная рука через кусачую шерсть варежки уверенно ведёт домой…

А дома бабушка заваривала черный чай с молоком, наливала его в гранёные стаканы в железных подстаканниках, давала мне отколоть щипцами острые кусочки сахара от большого мутного кристалла – и время останавливалось окончательно.

Бабушка всегда сидела за столом напротив окна и молча пила чай, ускользая в своих мыслях следом за редкими, одинокими прохожими. Я зажимала передними зубами нетающий сладкий осколок и прогоняла через него бархатистый молочный жар. Полусонная, в тишине и тепле, я смотрела на остановившиеся бабушкины глаза орехового цвета, на мерное качание розового камушка в длинной мочке уха, на убывающий кремовый напиток в стакане. Вечность.

Бабушка, спустя несколько лет – мой папа. Мама – поздний, залюбленный ребёнок – замкнулась в своём сиротстве, ожесточилась. Будто таила обиду на тех, кто оставил её. А у меня тем временем наступил запоздалый период критического восприятия родителей. То есть – мамы. Мне казалось, она стремится избавиться от меня, освободиться для чего-то или кого-то другого. Никого у неё не появилось. Она заранее отказывалась, отворачивалась от своего последнего близкого человека, предупреждая тот момент, когда я начну жить свою отдельную счастливую жизнь и брошу её одну. Мне понадобились годы, сотни книг и десятки чужих историй про детей и родителей, собственные потрясения и почти полная утрата доверия к людям, прежде чем я поняла её и смогла объявить маме о своей к ней любви. Мне было всё равно, что она думает и чувствует; в какой-то момент я научилась достаточно ценить и уважать свои собственные чувства. Психотерапия? Слышала.

Иногда мы с мамой вспоминаем истории из моего детства. Одно и то же рисуем разными красками. Несколько лет назад в социальных сетях делились постом о маленькой Алисе, которой подарили красивое новогоднее платье. Девочке платье настолько понравилось, что она ни за что не хотела его снимать и не давала маме обрезать длинную нитку, торчащую из подола. Папа предложил нитку поджечь, а девочка решила, что он собирается уничтожить её любимое платье. Через тридцать лет взрослая Алиса расскажет психологу, как в четырёхлетнем возрасте папа хотел сжечь её прямо в платье. Психолог сочтёт это подтверждением того, что все проблемы женщины – из детства.

Я слушаю мамины рассказы и понимаю: в нашей семье была любовь. Разве не это главное? Надо подсказать Вете – пусть она спросит у своего сына-студента, какие у него есть к ней претензии. Она удивится. Своевременная версия её «правды» может избавить парня от многих заблуждений. Всё, что произошло, уже произошло. Прошлого не изменишь, родители не будут другими. В нашей власти – изменить отношение.

Вета родила рано. Брала на год академический отпуск. Мы тогда с ней потерялись на несколько лет. Я многого не знаю про тот непростой отрезок её жизни. Когда-нибудь она захочет мне всё рассказать.