Читать книгу Крибле-крабле-бумс! - - Страница 5

Всем привет, это Кай, и это четвёртый выпуск моего подкаста «Последний человек»! Спасибо, в прошлый раз пришло много комментариев… Ха-ха. Никаких комментариев не пришло, конечно. Потому что по-прежнему никого нет. Вообще. Кроме меня. Но я уже, кажется, привыкаю…

Да и потом – думаю, даже если бы никто не пропал, всё равно меня бы не комментировали. Меня и в соцсетях никто не комментировал. У меня там и было всего четыре друга: мама, Вика, Марта и режиссёр Давид Викторович. А потом и ещё меньше стало… Да и Давид Викторович меня просто из вежливости в ответ добавил, конечно. Всё-таки он маму очень уважал, как хорошего работника. А может, она ему и правда нравилась. Вот он её сына и добавил тоже.

А ещё у меня так и оставался висеть запрос в друзья к Еве… Я каждый день надеялся: а вдруг? Потом-то, конечно, понял, что никаких «вдруг» не будет. Особенно после того случая… Но про тот случай я сейчас не хочу вспоминать. Я и вообще не хочу о нём вспоминать, а сейчас тем более…

Так. На чём я вчера остановился? Ну и вот. Мы с вдохновлённой мамой вернулись домой, я лёг спать, но долго не мог уснуть. Всё думал, думал… Как я завтра пойду на школьный двор в пять утра, и как тополь обнимать буду, и как на лестницу эту пожарную вскарабкаюсь… И лишь бы никого ещё не было там с утра пораньше! Особенно охранника, Гамлета Кареновича. Поди объясни ему, что мне экстрасенс сказала на лестницу залезть, чтоб восхода солнца дождаться. Не пустит, ещё и наорёт. Охранники – они такие.

И я понимал, что нужно засыпать, а то в пять утра не встану, но всё никак не мог уснуть… Ну, не встану, значит – не судьба. А встану – значит, наоборот, судьба. И, значит, точно надо идти.

И сам не заметил, как уснул, и утром прямо как будто выкинуло меня что-то из сна! Подпрыгнул, и – к телефону: время смотреть. А там… нет, понимаю, что в это трудно поверить… Но там реально было ровно пять ноль-ноль!!! Удивительно. И я встал, конечно же. Даже вскочил.

Мама сквозь сон спросила:

– Ты куда?

Я говорю:

– Надо…

– В пять утра?.. Ты с ума сошёл: воскресенье же…

Тьфу! Я и забыл, что воскресенье! Значит, точно никого не будет, даже Гамлета Кареновича, и можно спокойно лезть встречать рассвет. Ну, тем лучше.

– Ага, – говорю. – Именно в пять утра. Ты спи, спи.

– Так, – мама резко села в кровати. – Или ты мне говоришь, куда тебя понесло, или никуда не пойдёшь!

Ну, пришлось ей рассказать. Только про лестницу пожарную не сказал, а то б точно меня не отпустила.

– Ну, что ж, Марта плохого не посоветует, – мама говорит, зевая, и улыбается мечтательно. – Я вот сегодня после спектакля вечернего с Давидом Викторовичем чаю попью, попробую контакт наладить.

– Так вы и так с ним в контакте, – говорю.

– Я имею в виду – личный контакт, – мама снова зевает и потягивается с улыбкой. И повторяет: – Марта зря не посоветует…

Я быстро умываюсь, быстро одеваюсь и быстро выбегаю на улицу. Хорошо, что школа рядом. Пять минут – и я на школьном дворе!

Пустой стадион. Пустой – как сейчас… Но сейчас-то вообще все пропали, а тогда просто очень рано было, ещё и выходной.

Начинаю искать самый высокий тополь… Ну, они все довольно высокие. Поди померяй, который выше, когда они все верхушками в небо упираются!

Ну, допустим, этот.

Подхожу. Осторожно обнимаю.

Какой же я ерундой занимаюсь, Господи… Чего только не сделаешь ради выздоровления…

Обнимаю этот дурацкий тополь – шепчу: «Помоги, брат!» И тут…

Тьфу!!! Муравьи, муравьи, сколько муравьёв! Во все рукава полезли! Ненавижу! Лихорадочно их стряхиваю, даже изо рта выплёвываю!

Надеюсь, уже достаточно с тополем обнимался, хватит!

Подошёл к школе, к пожарному выходу… М-да. Страшновато лезть наверх, хоть и лестница с перилами, конечно.

Поднимаюсь, стараясь не смотреть вниз…

Уф. Наконец-то на площадке. И лучше не думать, как я отсюда буду слезать… Но – вдруг я и правда выздоровею прямо сейчас? Тогда и слезать не так стрёмно будет от радости!

Стою на площадке. Жду восхода, как дурак. В телефон не смотрю – это тоже Марта приказала: мол, не отвлекаться ни на что! Только в небо смотреть и солнца ждать. Именно там – чудо, помощь, исцеление!

Жду восхода и думаю о Марте.

Что – Марта тоже одинокая, как и мама моя.

Может, они и на этой почве тоже сошлись: у обеих – по сыну, и оба сына – без отца. Марта, правда, младше мамы намного. И шансов встретить человека у неё поэтому гораздо больше, как мама говорит. Но теперь и у мамы есть шанс встретить человека, тем более, может, этот человек – как раз Давид Викторович, а, значит, она его уже фактически встретила, осталось только ключик подобрать. Чтобы он не стеснялся. И мама очень Марте благодарна, что она ей такое хорошее нагадала на кофейной гуще.

И я Марте благодарен: и за в кои то веки весёлую маму, и за себя – а вдруг правда исцелюсь сейчас? И вообще. Только Эдинька её – вредный ужасно, бесит меня своим «ску-у-у-чно!».

Я уж говорил, есть такие слова, от которых передёргивает прямо: вот «скучно», а ещё – «хочу». Как будто «хочу» – это что-то такое противное, тягучее, такое, что очень неприятно и слышать, и самому говорить!

Мама меня, когда совсем мелкий был, в магазине спрашивала, например, указывая на прилавки:

– Что-то хочешь?

А меня прямо передёргивало. Сам не понимаю почему. Как будто чего-то хотеть – это стыдно и неправильно.

Ещё – «развлекать»… Тоже отвратительное слово! Мама из садика меня забирала перед выходными и спрашивала:

– Ну что, как тебя два дня развлекать?

И мне становилось так плохо, что прямо плакать хотелось. Не надо меня развлекать! Я и сам прекрасно могу, без развлечений. Зачем развлекать?

Ну, и вот это слово «скучно» тоже. Может, потому что оно у меня с тошнотой ассоциируется подсознательно?

Мама, опять же, рассказывала – чем-то я, маленький, отравился, бегал по квартире и орал: «Мне скучно!» Я и не помню такого… Но я кричал, что – скучно, хотя на самом деле хотел, конечно, сказать, что – тошно, просто не знал ещё этого слова. Не мог объяснить, что меня тошнит. В итоге вырвало.

– Ты кричал: «Мне скучно, скучно!» – а потом как вырвешь! И всё, уже не скучно тебе стало, – мама рассказывала и смеялась.

А мне было не смешно. Не смешно, что – не мог выразить мысль правильно и беспомощно повторял: «Скучно!», хотя было вовсе не скучно, а наоборот… Тошно, в общем.

И сразу от таких слов и воспоминаний прямо настроение падает!

Хорошо, что есть другие слова. От них, наоборот, настроение поднимается. Или просто хорошо становится.

У меня, например, одно из таких слов – собственное имя, извиняюсь. Хоть мне за него в школе и доставалось, но если нежно сказать: «Кайчик» – то прямо волосы от удовольствия на голове шевелятся!

Мама говорит, что я – аудиал. Есть люди-визуалы, они больше реагируют на то, что видят. А я – аудиал, потому что больше реагирую на то, что слышу. Может, потому что зрение не очень, а, может, просто… Но слова – да, они правда могут как-то влиять: от одних очень плохо, от других очень хорошо!

И Вика – она как будто почувствовала это во мне и даже в самый первый раз ко мне обратилась:

– Кайчик!

И я сразу растаял…

Но – тогда я ещё Вику не знал. Я тогда ещё стоял на площадке пожарной лестницы и ждал восхода.

И думал. Про маму, про Марту, про Эдиньку её вредного, про театр мамин… У неё прикольно в театре! И артисты хорошие, всякие байки травят. И Давид Викторович травит. Он хоть и режиссёр, но хороший. Ну, в смысле, и правда интеллигентный. И рассказывает хорошо.

Например:

– Я тогда в Доме культуры подрабатывал, молодой совсем, ставил концерты. И позвали скрипача одного. А там же сцена огромная, и оркестровая яма тоже – огромная. И вот на концерте этот скрипач выходит, играет что-то такое душещипательное… Красиво так… Глаза аж сам от удовольствия закрыл! И с закрытыми глазами всё ближе и ближе к оркестровой, значит, яме подходит. Медленно так, красиво, ближе и ближе… И – вместе со скрипкой как ухнет вдруг в эту яму! В зале – тишина. А из ямы – мат-перемат скрипача! И, главное, кричит:

– Понакопали тут ям!

Все хохочут, и мама моя тоже. А я радуюсь, когда мама весёлая. Потому и уважаю Давида Викторовича. Тем более, он иногда тоже в спектаклях играет, потому что сам бывший актёр, а бывших актёров не бывает. Вот и трясёт иногда стариной. В «Трёх поросятах», например, иногда играет Наф-Нафа. Очень забавно хрюкает.

Или такая байка у него:

– Играем как-то «Ку-ка-ре-ку». Ну, я – Пёсиком выхожу, дворик подметаю, Петушка охраняю, чтоб Лиса его не украла, значит… Подметаю дворик, песенку пою, а сзади меня – небо на штативе. А машинист, был у нас такой, Олежек Тюрин, с похмелья плохо штатив закрепил. Подметаю, пою себе, и вдруг сзади ка-ак грохнется это небо! А акустика – мощная, такой грохот на весь зал! Аж музыка остановилась. И дети заорали от страха. Пыль рассеялась, я стою с метёлкой, как дурак, небо – на полу… Чудом меня не прибило… Чего делать? Ну, я из образа не выходя: «Гав, гав! Не бойтесь, ребята. Это просто небо упало. Просто – конец света наступил, бывает! Гав!» И – дальше себе подметать, как ни в чём не бывало!

Все опять хохочут, и мама тоже. И даже я, хотя сто раз историю эту слышал, да и не такая уж она прям смешная, но Давид Викторович так смешно рассказывает!

Ну и вот, стою на площадке, думаю – пусть у мамы всё будет хорошо. Мне бы, конечно, не хотелось, чтоб Давид Викторович с нами жил, но, если, например, наоборот, она к нему ходить будет – почему бы и нет? У него, конечно, тоже дети разные есть от разных жён, но они уже, в основном, взрослые, самостоятельные…

В общем, думаю я так, думаю, и такое прямо сентиментальное у меня настроение – мол, пусть все будут счастливы: и мама, и Марта, и даже вредный её Эдинька… Даже какое-то блаженство в груди почувствовал и даже надежду… Тем более – солнце стало подниматься: прищурился – и увидел вдалеке, как оно медленно, пока ещё не очень ярким полукруглым краешком выглядывает из-за крыш…

И вот солнце поднимается всё выше, становится всё ярче – и у меня в груди тоже всё ярче становится и вера, и надежда, и любовь, и всё такое – и я прямо какой-то экстаз в себе почувствовал, и протянул к солнцу руки, и правда почти закричал:

– Я здоров, я здоров, я здоров!!!

И солнце светило, и уже слепило меня, и я с закрытыми глазами продолжал повторять – как заклинание, как молитву:

– Я здоров, я здоров, я здоров!

И я правда верил тогда, что – случилось чудо, и я выздоровел, вот прямо здесь и сейчас! И Марта – гений! И завтра я подойду в школе к Еве, обязательно наконец-то подойду! А мама будет работать во МХАТе! А в мире всё наконец-то станет спокойно и хорошо! И люди все наконец нормальными станут! И вообще!!!

И сам не помню, как скатился с пожарной лестницы, и как бежал домой, радостный, и как, стараясь не разбудить маму, тихонько гремел на кухне посудой, и слопал аж три котлеты, и выпил две чашки крепчайшего чаю, и как потом беззвучно пел и плясал на кухне без всякой музыки! Хотя – как «сам не помню»? Получается, помню, раз всё это вам сейчас рассказываю… Ну, я – образно!

А потом рухнул в кровать – досыпать, и уже почти заснул, но – тут… всё вернулось.

Всё вернулось, понимаете? И меня выкинуло из сна, как выкидывает всегда, и я подскочил, и задыхался, задыхался, я снова не мог дышать, и снова хватал свой ингалятор, и брызгал, брызгал им в горло, и слёзы текли – и от приступа, и от того, что – я не здоров, не здоров, не здоров! И снова ничего не получилось, и Марта – не гений! И пошло оно всё! Я задыхался, и брызгал, и слёзы текли, и мама проснулась и прибежала ко мне в комнату – она всегда чувствует и прибегает – и успокаивала меня, и убегала на кухню за водой, а я задыхался… Она подкладывала мне подушку под спину, чтобы удобней было сидеть – ложится нельзя, когда приступ! – я задыхался, и брызгал, и пил воду, но вода не держалась в горле и выталкивалась обратно…

И, когда приступ понемногу отступил, мама спросила:

– Как ты, Кайчик?

И мне было сладко от слова «Кайчик» и одновременно горько от того, что ничего не вышло. Сладость и горечь, любовь и ненависть, и отчаяние смешивались во мне, и удушье медленно отступало, а слёзы всё лились.

И я думал: позвоню Марте – и всё ей выскажу, тоже мне, экстрасенс! Вот дождусь хотя бы десяти утра и позвоню, а то неловко будить, воскресенье всё-таки…

И я уже не спал потом, и мама не спала, и снова грустила, а потом улыбалась – видно, думала, как она после вечернего спектакля поговорит о личном с Давидом Викторовичем – и тут же спрашивала обеспокоенно:

– Ты точно сможешь один?

– Смогу, – бурчал я сипло. – Раньше мог, чего сейчас-то не смогу?

– Смотри, а то отпрошусь, – говорила мама, и я понимал, что она очень не хочет отпрашиваться, а хочет пить чай с Давидом Викторовичем и говорить о личном, и ей это очень важно… Но – и за меня очень переживает…

– Да всё хорошо будет, – успокаивал я маму. – Вряд ли прям сегодня снова приступ будет.

И мама вздохнула, погладила меня по мокрой от пота голове (меня всегда в пот бросает, когда приступ), и пошла на кухню ставить чайник.

А я поковылял в душ.

Умывался и всё думал, что я скажу Марте, как уничтожу её вместе с её советами дурацкими! «Обними тополь, залезь на крышу, встреть восход – и выздоровеешь!» Ага, щас! Только муравьёв себе загнал во все рукава!

Нет, так-то я не злой, но тут прямо такая ярость охватила – вот чего я эту Марту слушал, как дурак, и верил? Да кто она такая? Играет на пианино, и играла бы в немецком хоре своём! Кто ей сказал, что она – экстрасенс? Да и маме нагадала – от фонаря, уверен! Просто так совпало!

В общем, еле дождался десяти утра и тут понял – что неловко как-то Марте звонить. Ну чего я – позвоню и буду ругать её в трубку? Как-то тупо. Решил написать ей просто. И написал сообщение, всего из двух слов:

«Не помогло!!!»

Она прочла и что-то стала писать в ответ. Сперва буквами, а потом голосом («Марта записывает аудиосообщение», – прочёл я). И я ждал, и было не по себе… И наконец от неё пришло аудио. Я надел наушники, вот эти вот самые, в которых я и сейчас… Надел, и…

И – всем до свидания! Ну, то есть, до следующего выпуска. Надо немного остыть. В окошко, что ли, посмотреть… В пустое. На пустой дом напротив, с кошкой, на окне нарисованной… И на зелёный забор вокруг домика, и на снег, и на тонкие голые деревья… На мир, где нет людей, но есть я – Кай Иванович. И, пока есть я – есть и мир, получается. Забавно. До новых встреч! Подписывайтесь… Ку-ку.