Читать книгу Крибле-крабле-бумс! - - Страница 7

Всем привет, с вами шестой выпуск подкаста «Последний человек», и я его автор и ведущий Кай Иванович. Я по-прежнему один. Каждое утро я просыпаюсь и надеюсь, что всё вернулось и все вернулись. И в надежде, и в страхе подхожу к окну, но там – по-прежнему никого. Ни людей, ни машин. Ни родителей, ни детей. Ни старушек с сумками, ни старичков с собачками. Ни-ко-го.

Я сегодня дошёл до дома Марты. Постоял у подъезда. Вспомнил, как мы с ней и с Эдинькой тогда стояли, после очередного лечебного сеанса. Это уже следующим летом было. На каникулах. Зимой Марта начала моё лечение и всю зиму, и всю весну пролечила, десятью сеансами ограничиться не удалось, потому что так ничего и не проходило. Немного легче становилось иногда, а потом снова… И вот, это уже было новое лето.

Была почти ночь, но довольно тепло. И фонарь горел над крыльцом.

И Эдинька мне говорил испуганно:

– Знаешь, тут летучие мыши! Ты видел?

– Нет.

– Да-да! Осторожней! Ты вот – в белом, а они на белое летят!

– Ну и что? – спросил я. – Они же не кусаются.

– Ага, не кусаются! – Эдинька сделал большие глаза. – Они даже кровь пьют! Вампиры!

– Эдинька, ну что за глупости! – Марта оторвалась от телефона. – Какие у нас вампиры? Они только в тропиках да в субтропиках… У нас обычные летучие мышки.

И она снова исчезла в своём телефоне, а Эдинька всё пугал:

– Ага, «обычные»! Как схватят когтями! Как вцепятся в твою футболку белую! Мама на кухне однажды еду готовила и вдруг – как заорёт! Я прибежал – «что случилось»? А там – летучая мышь, огромная! Наверное, за бабочкой гналась и к нам в окно залетела! Мама кричит, полотенце схватила, выгоняет ее: «Кыш! Кыш!» Как будто это птичка.

– Ну, выгнали в итоге? – спрашиваю.

– Выгнали, но у мамы потом долго руки и ноги тряслись. Прямо села на табуретку и говорит: «Ой. Чуть не умерла. Теперь вечером всегда на кухне окна буду закрывать!» А теперь говорит – «обычные летучие мышки»! Забыла, что ли? Мам?

– Что? – Марта недовольно отрывается от телефона.

Наверное, с Тимофеем опять общается. Есть у неё такой знакомый. Тоже экстрасенс… Мы ещё в начале этого лета шли с ней и с Эдинькой после спевки, и Марта была грустная, и глаза у неё снова были прозрачные.

И она всё рассуждала, уехать или остаться. Половина её хора уже уехала… С одной стороны, говорила, надо уезжать. А с другой – чего там делать с профессией пианиста? Тем более языка она не знает. И Эдинька такой чувствительный, как он в чужой почве – приживётся, нет?

И я шёл рядом, слушал и не знал, что посоветовать.

И Марта наконец тряхнул головой и сказала:

– Зайдём к Тимофею.

И мы остановились у какого-то дома старого, довольно облезлого, и Марта набрала номер и сказала в телефон:

– Тимофей, ты дома? Хорошо. Мы тут, у дома твоего. Пойдём на пляж?

И я ничего не понял. С чего вдруг – на пляж? Да ещё с каким-то Тимофеем? А главное – при чём тут тогда я? И я сказал:

– Я тогда домой.

– Нет-нет, – Марта выставила вперёд ладонь. – Ты с нами!

Я не понял, зачем я – с ними, но спрашивать было неловко. Тем более Эдинька в этот момент взял меня за руку. Это первый раз он меня взял, и я растаял.

Мы ждали Тимофея, и Марта мне про него рассказывала, какой он хороший, и какие у него сверхспособности, на этой почве она с ним и познакомилась, и с тех пор дружат. А лечит он даже лучше, чем Марта и, если что, тоже за меня возьмётся…

Наконец, из подъезда вышел Тимофей. Высокий и худой. В очках. А так ничего особенного. Посмотрел на меня.

– Это Кай, мой знакомый, – сказала ему Марта. – Кай, это Тимофей.

– Кай? – удивлённо переспросил Тимофей.

Ну да, все удивляются. Почему б и ему не удивиться.

– Да, представляешь? – улыбнулась Марта.

– А почему – Кай? – спросил Тимофей.

– Мамина любимая сказка «Снежная королева», – вздохнув, привычно объяснил я.

– Круто! – улыбнулся Тимофей. Улыбка у него оказалась широкая – аж до самых дужек очков. – Ну, привет, дорогой! – Это он уже Эдиньке.

Эдинька довольно мрачно ему кивнул. Видно было, что не очень этот Тимофей ему по душе.

И мы пошли на пляж. Оказалось, Марта изначально туда и планировала после хора, у неё в сумке и полотенце было, и прочее…

И вот Марта и Тимофей шли впереди со своими пляжными сумками и оживлённо беседовали, а мы с мрачным Эдинькой шли сзади. Марта иногда оглядывалась на нас – убеждалась, что с Эдинькой всё в порядке, и снова возвращалась к болтовне с Тимофеем.

Пляж у нас маленький, конечно. Но всё-таки летом вполне можно и загорать, и купаться. И вот Марта расстелила простыню под акацию, усадила своего Тимофея и уселась с ним рядом.

А мы с Эдинькой стояли и не знали, что делать.

– Последи, пожалуйста, чтоб не утонул, – сказала мне Марта, кивнув на Эдиньку. – А мы с Тимофеем посидим немножко, надо поговорить… Не пускай его в воду, главное!

Мы подошли к воде. Эдинька снова сунул свою ладошку мне в руку. Мы стояли и смотрели на речку. На плещущихся детей и взрослых. Я молчал, молчал и Эдинька. Даже не ныл, что ему скучно.

Я посмотрел на него, щурясь от солнца. Из-под кепочки виднелся Эдинькин нос. Нос был подозрительно красный. Я наклонился. Глаза тоже были красные. Из них текли большие слёзы. Но Эдинька плакал молча, даже не всхлипывая.

– Ты чего? – испугался я.

Эдинька молча замотал головой.

– К маме хочешь?

Эдинька молчал и лил слёзы.

– Да что случилось-то?

Я испугался и повернул с ним назад, к Марте.

Мы не сразу нашли их с Тимофеем. Просто народу было много, день солнечный, все загорали… Ещё и солнце слепило…

– Ты маму видишь? – спросил я.

Эдинька молча указал пальцем.

Марта с Тимофеем уже вовсю загорали: она в купальнике, он в синих плавках. Неудивительно, что я их не увидел, раз они теперь по-другому стали одеты. Тем более с моим зрением…

Они по-прежнему о чём-то болтали.

Марта увидела нас, удивлённо посмотрела своими «глазами насквозь».

– Он чего-то плачет, – сказал я.

– Эдинька, сыночек, ты что? – удивилась Марта. – Ну, иди ко мне, иди.

Она обняла Эдиньку, он положил ей голову на плечо, и по плечу Марты текли его огромные слёзы.

Он потом не отходил от Марты, всё сидел рядом на простыне, и она то кормила его каким-то пюре, то обнимала. При этом продолжала общаться и с Тимофеем. И я, в конце концов, решил, что я – ну совсем тут лишний, и, набравшись духу, сказал:

– Может, я пойду?

И Марта кивнула.

И Тимофей кивнул рассеянно.

А заплаканный Эдинька подал мне на прощанье тёплую, мягкую ладошку.

И я шёл и думал: зачем мне всё это надо? Марта лечит меня уже полгода, а толку никакого. Правда, она за символическую плату согласилась лечить. Потому что очень хорошо к маме моей относится. А уж мама в ней вообще души не чает: всё, что Марта нагадывает ей – всё сбывается!

И с Давидом Викторовичем мама уже полгода как вместе, ну, правда, он с нами не живёт, встречаются «на нейтральной территории», как мама говорит. Ну, это и хорошо… И Давид Викторович поговаривает о своём возможном переводе в Москву – может, и не во МХАТ, но это же только пока, а там…

Но это маме она помогает. А мне – совсем наоборот. И толку от лечения никакого, и ещё больше я после каждого приступа теперь расстраиваюсь!

И той же ночью, как назло, опять случился приступ, и я задыхался, и брызгал, и заспанная мама прибегала… А потом, как всегда, боялся уснуть, смотрел в темноту на блики на потолке – блики от едущих за окном машин, и думал о маме, о Давиде Викторовиче, о театре вообще… О том, что я, может, тоже стал бы артистом. Мне нравится изображать кого-то.

Я даже в детском саду всё время кого-то играл. Однажды, например, играл тётю Лошадь в «Сказке о глупом мышонке» по Маршаку. У меня была маска лошади. И я в ней ходил и пел глупому мышонку колыбельную.

это мне Мышка-мать говорила, а играла её Ника Селиванова. И она на утреннике так разволновалась, что вместо «тётя Лошадь», глядя на меня, сказала «дядя Лошадь». Родители так смеялись! Мама моя чуть со стульчика не свалилась. А Никин папа свалился.

Ника Селиванова вообще хорошая была. Она меня спасла, можно сказать. Когда у меня на тихом часу приступ начался, это первый раз тогда случилось, и я реально чуть не задохнулся. Она увидела – наверное, не спала – и побежала к воспитательнице. А та меня схватила и потащила в медкабинет. Потом маме моей позвонили, она с работы прибежала… Ну, в общем, так всё и началось. Но не будем о грустном.

Кстати, про лошадь. Мама моя иногда повторяет такой странный стишок, я его наизусть запомнил:

Это, когда что-то плохое происходило, она повторяла. А плохое часто происходило, жизнь такая… Так я этот стишок и запомнил. И однажды спросил у мамы, что это вообще за стишок такой? Где она его взяла? И мама сказала, что понятия не имеет. Это ей отец рассказывал, мой дедушка, тот самый Иван, которого я не помню.

Я поискал в Интернете – действительно, были такие стихи старые. Довольно длинные. Я прочёл, но мало что понял. Но про мышастого пони мне понравилось. Я даже подкаст когда только решил записывать, подумал: а не назвать ли его «Мышастый пони»? Забавно было бы. Я раньше ещё думал, что мышастый пони – это наполовину пони, наполовину мышь. Понимышь. Я его даже нарисовал однажды. Маленький зверёк: лошадиная голова и два копыта спереди – пони, а сзади – две мышиные лапки и попа с длинным хвостиком. Маме показал, а она спросила, что это. Я обиделся:

– Во-первых, не что, а кто, – говорю. – А во-вторых – это мышастый пони.

Мама долго смеялась. И сказала, что мышастый – это просто цвет. То есть пони – серого цвета, как мышка. И я совсем расстроился и порвал свою понимышь.