Читать книгу Попаданец по обмену - - Страница 4

Лаэрин

Аудитория №317 встретила его гробовой тишиной и двадцатью парами глаз, с интересом впившихся в вошедшего. Лаэрин, запыхавшийся после бега по бесконечным лестницам (лифт, как подсказала память Артёма, снова не работал), замер на пороге.

За кафедрой сидел тот самый «Палыч» – мужчина лет пятидесяти с седыми усами и взглядом, способным заморозить лаву. Его глаза сузились.

– Коновалов, – произнес он с ледяной вежливостью. – Мы вас заждались. Осчастливьте нас своими познаниями в сопротивлении материалов. Билет на столе.

Лаэрин подошел к столу, чувствуя себя на эшафоте. Бумага лежала перед ним, испещренная странными чертежами и формулами. «Расчет балки на изгиб… Напряжение в точке… Момент инерции…» Слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Воспоминания Артёма подкидывали обрывки – страх перед этим предметом, уверенность в своей неспособности его понять.

– Ну? – прозвучало с кафедры. – Или вы надеетесь, что знания сами материализуются у вас в голове?

В аудитории кто-то сдержанно хихикнул.

Отчаяние подступило к горлу. Он, принц, чье слово могло сдвинуть горы, стоял здесь, униженный, перед каким-то земным мудрецом, неспособный ответить на его примитивные вопросы! Гнев, горячий и ясный, заструился по его жилам. Он сглотнул и попытался сосредоточиться на билете. «Момент инерции…»

И тут случилось нечто.

Воздух вокруг его пальцев, лежавших на бумаге, задрожал. Чертеж балки на билете вдруг… согнулся. Сначала едва заметно, потом все сильнее, с легким хрустом. Бумага сложилась пополам, будто невидимая сила приложила к ней давление.

В аудитории воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на смятый билет.

Палыч медленно поднялся из-за кафедры.

– Коновалов, – его голос дрогнул от невероятного изумления. – Это что за фокус?

Лаэрин отдернул руку, как от огня. Его сердце бешено колотилось. Магия! Она сработала! Но здесь, в этом мире, лишенном эфирных потоков, она была дикой, неконтролируемой. Он не направлял ее – она вырвалась наружу вместе с его эмоциями.

– Я… не знаю, – пробормотал он искренне. – Бумага… низкого качества.

– Низкого качества? – Преподаватель подошел ближе и поднял безнадежно испорченный билет. – Вам, Коновалов, надо не сопромат учить, а в цирк идти. Или к психиатру. Садитесь. Неудовлетворительно. Явка отмечена.

Лаэрин, не веря своему спасению, плетью дошел до самой дальней парты и рухнул на сиденье. Он смотрел на свои руки. Они дрожали. Он едва не раскрыл себя в первый же день. И все из-за чего? Из-за приступа гордыни.

Пока Палыч вызывал следующего студента, Лаэрин закрыл глаза. Он пытался унять дрожь, сосредоточиться на дыхании, как учили медитации в Луналисе. И вдруг…

…его ум пронзила вспышка. Не его паника, а чужая. Яркая, острая, сопровождаемая физическим ощущением падения. Он даже почувствовал удар о что-то мягкое, но болезненное.

Артём, – понял он. С ним что-то случилось. И это «что-то» было куда серьезнее смятого листка бумаги.

Артём

– Ну, братец, покажешь, на что способен просветленный разум? – с беззаботной ухмылкой произнес высокий эльф по имени Торанил. Они с Селестией и парой других молодых эльфов находились на тренировочной площадке – застеленном мягким мхом круге под открытым небом. В руках у Торанила были два изящных, но на вид смертоносных деревянных кинжала.

После успеха в Зале Совета Артём почувствовал прилив уверенности. Может, все не так плохо? Тело сильное, реакция, должно быть, отменная. Селестия подтолкнула его вперед.

– Не бойся, Лаэрин, Торанил только позирует. Дай ему отпор, – шепнула она.

Память нового тела подсказывала основы – стойки, парирования, серии ударов. Тело само должно было вспомнить. Торанил с криком бросился вперед, его движения были стремительными и грациозными, как танец.

Артём попытался среагировать. Он попытался сделать шаг в сторону и подставить деревянный клинок для парирования, как диктовал мышечный импульс.

Но его сознание не успевало за телом. Нога поехала по мху, рука с кинжалом дернулась слишком резко. Вместо изящного парирования он неуклюже кувыркнулся через голову, с грохотом приземлившись на спину, и его собственный кинжал больно стукнул его по лбу.

Воздух вырвался из легких со свистом. Над ним возникло лицо Торанила.

– Вот это новое движение! – расхохотался он. – И как же оно называется? «Падение просветленной глыбы»?

Селестия поспешила к нему, ее лицо выражало смесь беспокойства и смущения.

– Лаэрин! Ты в порядке? Что с тобой? После Ритуала ты будто разучился ходить!

Артём лежал, глядя в синее небо, и чувствовал, как жжет щеки. Унижение было в тысячу раз горше, чем любая двойка в зачетке. Он поднялся, отряхивая шелковую одежду.

– Я… сосредоточился на внутренних практиках, – выпалил он первое, что пришло в голову, продолжая импровизировать. – Внешнее искусство владения клинком отошло на второй план. Я изучал… сопротивление материалов собственного тела.

Торанил фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к наглой отмазке.

– Ну, «сопротивление» своего тела ты изучил на отлично. Оно сопротивлялось тебе до победного конца.

В этот момент Артём почувствовал это. Внезапный, резкий прилив чужой паники. Не такой, как его, от унижения, а холодной, животной – паники загнанного в угол зверя. И вместе с ней – странный образ: смятый листок бумаги на школьной парте и ощущение… силы. Дикой, неуправляемой, но силы.

Он замер, прислушиваясь к угасающему эху этого чувства.

Лаэрин, – подумал он с неожиданной остротой. – И у тебя не все гладко.

Селестия тронула его за локоть.

– Пойдем, – тихо сказала она. – Оставим хвастунов их забавам. Отец велел показать тебе новые свитки из библиотеки Предвечности. Может, там ты найдешь больше пользы, чем тут.

Артём кивнул, все еще ощущая призрачный вкус чужого страха на языке. Они шли по тенистой галерее, когда Селестия негромко спросила:

– Лаэрин, а правда, что ты там увидел? В ином мире?

Артём посмотрел на идеальные очертания дворца, на парящие в воздухе магические огоньки, на свою сестру, чья красота казалась неземной.

– Там… нет магии, Селестия, – сказал он наконец, подбирая слова. – Но там есть другие чудеса. Они… громкие, быстрые и сделаны из железа. И люди там… они не живут тысячу лет. Они торопятся. Очень торопятся жить.

Он не видел мира Лаэрина, но чувствовал его тоску по нему. И через эту тоску он начал смутно понимать, что его собственный мир, с его вечными пробками, долгами за ЖКХ и несданными зачетами, мог бы показаться кому-то не менее чудесным и странным.

Два мира, два неудачника, связанные нитью общего отчаяния. И пока они учились выживать, они начали потихоньку меняться.