Читать книгу Лишняя глава - - Страница 5

– Все, Билка, все, – я отпихивала от себя седую морду. Пять лет в собачьей жизни – срок немалый.

Пес не отступал. Тыкался, фыркал, норовил лизнуть снова и снова. Черный, пахучий, ласковый. Не забыл.

На чистом полу веранды мы оставляли мокрые следы. Дом, милый дом.

– Привет тебе от всех моих собак и кошек, старина! – я прислонилась лбом к полуседой бороде пса.

Билка поставил мне на плечи тяжелые лапищи. Я не удержалась на ногах и рухнула в собачью лежанку. Ризеншнауцер улегся рядом, тесно прижавшись жестковатым боком. Все. Он определил мне место. Я взмолилась. – Отпусти меня, родной!

– Тут и будешь теперь жить, – засмеялся Марек. Принес из машины мои дорожные вещи.

Следом в дом прошел Иван. Нес Сережу на плече. Тот честно спал, свесив безвольно ручки и ножки. Я всегда могла определить, притворяется мой мальчик или нет.

Мужчина протянул мне свободную правую руку. Я уцепилась. Теплая сухая кожа. Провел большим пальцем по ладони? Показалось. Сильным движением поставил меня на ноги.

Бил вскочил следом и зарычал. Ревнует, дурачок. Всегда не нравился ему Иван рядом со мной.

– Ты охренел, сукин сын? – изумился Марек. Уставился на собаку обалдело. – Своих не узнаешь?

Билка вильнул пару раз хвостом, типа обознался. Подлез под мою руку и опять стал бодаться тяжелой башкой. Иван, как ни в чем не бывало, понес ребенка по лестнице вверх, в мансарду. Словно делал это сотни раз.

Я пристроила жакет на вешалку и сбежала в ванную комнату. Спряталась. Не хочу ни с кем разговаривать. Особенно про Сережку. Я устала. Я подумаю об этом завтра.

Марек стукнулся костяшками пальцев в дверь и сразу вошел. Защелки здесь не существовало, как в прежние веселые времена. На этом сходство с теми самыми временами заканчивалось. В ванной царил свежий ремонт и ярко-белый минимализм в синий цветочек. Птицы из Гжели по бордюру. То ли Сирин, то ли Алконост. Красиво.

– Где же знаменитый портрет? – я не заметила, что произнесла вопрос в слух.

– Где? – усмехнулся неожиданно недобро Марек моему отражению в зеркале. За спиной стоял. – Ты спрашиваешь, где?

– Да! – я обернулась. – Разве я не могу спросить?

– Ты можешь! Ты все-о-о можешь! – заорал блондин. – Всех кинуть и удрать к черту на рога! Это ты можешь! А то, что люди жить без тебя не могут?! Ты об этом подумала, дура безмозглая!

– Тише! Мальчиков разбудишь. Ты чего разорался, дурачок? – я попыталась обнять своего младшего братишку. Марек вывернулся и встал ко мне спиной. – Какие люди? Чего ты завелся? Почти шесть лет прошло, все давно живут долго и счастливо…

Мне все-таки удалось обхватить его сзади за талию.

– Разве я виновата, что Андрей уехал? Ты же сам не захотел жить в Лондоне. А поэты, сам понимаешь, люди ненадежные, долго одни быть не могут…, – тихонькой скороговоркой шептала в подрагивающую спину. Лезла в нарывающую рану. Надо вскрыть.

– Долго?! А ты знаешь, что этот пидор жил с нами обоими год параллельно? Го-о-од! В Городе со мной, а там, за кордоном, с этой сукой. С бабой! Натурал выискался! Мне ребята фотки сбрасывали, а я, кретин, не верил. Думал, прикалываются. Он врал мне в глаза, а я хавал это дерьмо, – Марек плакал. Уткнулся лицом в ворох полотенец на крючках. Жертва несчастной любви.

– Не плачь, хороший мой. Все пройдет. Ты ведь прожил с Андреем столько счастливых лет. А теперь ваше время вышло. Закончилось, – я гладила мягкий трикотаж красного джемпера на немаленьких плечах. Хорошо все-таки, что блондин не разучился до сих пор рыдать. Выйдет горе соленой водой, не останется грубым шрамом на сердце. – Все пройдет…

– Вот скажи, прекрасная подруга моя, почему это вы решаете, что наше гребаное время закончилось! Где это записано? Почему мы продолжаем любить, верить, ждать, как идиоты! А вы р-раз! И бросаете нас к черту! Одна за океан увеялась, другой вообще под женскую юбку залез, – Маречек повернулся ко мне мокрым лицом. Обнял своими руками поверх моих. Сжал. Больно. – Вы просто гады! Вас любить, себя не жалеть. Только мы с Ваней настоящие люди! Ты зачем приперлась?

Блондин уставился на меня огромными от слез глазами. Неуютно.

– В смысле? Я, что, не могу приехать в свой собственный дом? – теперь высвободиться попыталась я. Ага! Как же. – Отпусти меня. Я писать хочу.

– Ладно, – он демонстративно широко развел свои длиннющие грабли. – Давай, я подожду.

– Очень ты тут нужен! Выйди вон, – я показала на дверь.

– Ничего, я отвернусь. А ты выслушаешь наконец-то все, что я имею тебе сказать, – Марек отвернулся.

Блондин начал в красках рассказывать, как пережил мой отъезд Ваня. Не в первый раз уже пытается зацепить меня этой темой за живое. Страдания страдальческие. Не желаю! Это старые новости. У меня свои дела давно. Широкая какая у него спина, Ивана скоро догонит. Совсем уже большой мальчик. Четвертак на носу. А страдает, как маленький. Хочет, чтобы мир вертелся, как ему хочется. А разве я не хочу? а его возлюбленный придурок и поэт Андрюха? А Иван? Чего хочет Иван?

– Ты меня совсем не слушаешь, Лелька! У тебя совесть есть? Ты почему не отвечаешь? – Марек снова попытался накрыть меня омутами своих глаз. Но те уже высохли. Не производили впечатление.

– Прости, – я сидела на крышке унитаза. Пафос речи блондина прошел рядом и мимо. Глаза закрываются. Не спать! – Пойдем на кухню, выпьем по рюмке коньяку и по стакану кофе, а? или лучше ляжем сразу спать.

Дом был мой и не мой. Я оценила деликатность, с которой обошелся с ним Маречек. Он максимально сохранил и отремонтировал все, что возможно было отвоевать у вездесущего времени. Я регулярно получала от него какие-то копии строительных документов, отчеты-сметы и другую подобную фигню. Вникала слабо, на фоне затрат на наш остров суммы в бумажках Марека выглядели смешно и неприлично. Я переводила деньги и не парилась. Мальчишки летом привозили фотки. Хвастались новыми комнатами в мансарде. У каждого отдельная, своя. «Пусть хоть пацаны подрочат спокойно», – комментировал перемены в архитектуре натуралист Марек.

Кухня. Тот же пол из красного кирпича, сложенный в елочку, как паркет. Старинный ковер неизвестного рисунка, как он выжил после чистки? Любимый буфет, сосна под красное дерево, с резьбой. Черный шкаф для алкоголя. Дубовый стол, тот самый, исторический, на нем мы делали любовь с Иваном в последний наш раз. Все отреставрировано. Хорошо сделано, без фанатизма, как надо. Одна стена сверху донизу забита плитами-печами-духовками, разными волшебными штуками. Нержавейка и зеленые цифры на дисплеях. Мареково царство. Все дверцы закрыты, все надраено-вычищено.

Я поняла. Этот мир стал мужским. И даже белые занавесочки с кружевом-ришелье ручной работы на окнах не спасают его. При мне дом пух от мелких предметов, пестрел фарфоровыми собачками-балеринами, забытыми браслетами, шпильками и нитками бус. Можно было даже лифчик оранжевый обнаружить за старым скрипучим диваном, если очень постараться. Никогда здесь не было такого, не побоюсь этого слова, армейского порядка. Из-под венского стула на меня презрительно смотрели две синие гантели.

На месте старого кирзового инвалида стоял кожаный красавец цвета молочного шоколада.

– Новый диван? – я ткнула пальцем в очевидное.

– Да. Это Иван купил сразу после ремонта, – Марек что-то затеял с едой. – Я сказал ему, что ты просила мебель не трогать. На хуй! Сказал твой бывший и вынес собственными руками бедолагу на помойку. Старый вопрос, детка. Зачем ты приехала?

– Старый ответ, детка. Соскучилась по родине, – я дернула дверцу черного шкафа. Та не поддалась. Заперто на ключ. – Ты прячешь водку? От кого?

– От двух малолетних алкоголиков. Выдули все ликеры, спортсмены недоделанные, – засмеялся блондин. – Водка в холодильнике. До горького пойла они пока не продвинулись.