Читать книгу Карта майора Торрена - - Страница 2

Кабинет естествознания в нашем кадетском корпусе Порт-Сандера походил на капитанскую каюту какого-нибудь старого брига, застывшего во времени после своего последнего плавания. Воздух был густ и сладок – пахло засушенными морскими травами, нафталином и пылью бесчисленных фолиантов. За стеклами шкафов замерли в немом крике причудливые ящеры с кожистыми перепонками, а на стенах, подобно трофеям, были распяты гербарии – немые свидетели далеких, неведомых краев.

Мы с Алексом застыли у большого дубового стола, пленённые голосом рассказчика. Перед нами, облокотившись на карту мира, сидел майор Майтор Торрен. Его лицо, изборожденное шрамом – будто на карту его судьбы нанесли новый, неизведанный материк, – казалось высеченным из старого, выдержанного штормами дуба. А в глазах, обычно суровых и насмешливых, сейчас горел странный, зовущий огонь – огонь человека, видевшего за горизонтом.

– Мир, как мы его учим, – произнёс Торрен так тихо, что его слова казались шелестом старых страниц, – это лишь обложка книги. Самая скучная и короткая глава. А за ней – тысячи страниц, исписанных такими историями, что вашим учебникам и не снилось. Этот глобус, – его палец лег на аккуратный, гладкий школьный шар, – лишь то, что вам дозволено видеть.

Он бросил быстрый, привычно осторожный взгляд на дверь, и этот взгляд был красноречивее любых слов о тайне.

– Я бывал в таких местах, которых нет ни на одном глобусе, – продолжал он, и его голос звучал как отдалённый шум прибоя. – Приходилось делать ноги из таких уголков, что не указаны ни на одной карте… разве что на тех, что составлены покойным капитаном Сэндервилом и пылятся под грифом «Совершенно секретно» в сырых подвалах Военного Министерства в Аврелии…

Разговор, начавшийся с миграции птиц, неуклонно уносил нас к опасным рифам. Инициатором был Алекс, всегда прямой и жадный до истины.

– Сэр, правда ли, что расы – это… ну, почти что разные виды? И что их смешение – это преступление против природы?

Торрен усмехнулся, коротко и сухо, будто отсекая якорный канат отживших представлений.

– Бред, – отрезал он. – Полнейший и беспросветный бред, который сочинили политики, чтобы было проще управлять кораблём под названием Империя. Расы… Это даже не подвиды. Это просто набор признаков, выкованных тысячелетиями природой под солнцем и ветром. Цвет кожи – всего лишь причудливо найденный эволюцией ответ на зной, форма носа – на влажность. Не более того.

Он откашлялся, словно собираясь сообщить государственную тайну.

– У меня есть знакомые генетики в Аврелии. Тайком, под грифом «научного интереса», они анализировали биоматериал сундаров. Так вот, знаете, что выяснилось? Мы разошлись с ними всего-то восемь тысяч лет назад. По меркам эволюции – вчера. У них в генах просто включился очень активный и оригинальный «выключатель» – огромное количество белого пигмента, который перебивает все остальные. Гениальный и простой подход к защите от палящего солнца этих широт. И всё. Никакой «иной природы», никакой «неполноценности». Просто – иной окрас.

Он внимательно посмотрел на наши смуглые лица, карие глаза, на наши тёмные волосы, и в его взгляде не было привычной нам оценки – лишь знание.

– Вы думаете, вы – эталон? Венец творения? А что, если я скажу вам, что видел племена далеко на востоке… – он с досадой махнул рукой на висящую на стене официальную карту, затем решительно развернул на столе другую, большую, испещрённую пометками от руки, похожими на маршруты забытых экспедиций. Его палец ткнул в пустое белое поле в сорока дюймах от края нарисованного мира. – Примерно здесь. И люди там были черны, как ночь без звёзд. Белыми у них были только зубы, когда они улыбались, да белки глаз. Да, я знаю, вы подумаете – сказки старого Торрена.

И тогда он совершил главное действо – словно посвящая юнцов в тайное братство. Повернувшись к старому сейфу, он щелкнул замком и извлек оттуда не оружие и не документы, а поблекшую цветную фотографию. Она была волшебным окном в другой мир: ослепительно бирюзовое море, тростниковая лодка у трапа мощного эсминца «Неукротимый», молодой Торрен в походной форме с беззаботной ухмылкой. И рядом с ним – гигантского телосложения человек. Кожа его была абсолютно черной, а голова увенчана буйной шапкой курчавых волос. На его могучей груди красовалось ожерелье из звериных клыков, а в носовую перегородку – вставлена кость какого-то видимо очень ценного животного.

– Почему я вам это рассказываю? – голос майора снова стал тихим и серьёзным, как перед штормом. – Потому что вижу: для вас кадетская форма – не маскарадный костюм. А честь – не пустое слово из учебника. Вы хотите служить по-настоящему. А для этого надо знать, чему на самом деле служишь. И что мир сложнее, чем его рисуют в параграфах. И далеко не всё, что нам велят считать правдой, ею является.

Он сделал паузу, давая словам достичь глубин нашего сознания.

– Так вот, возвращаясь к нашим сандерам. Или, как они сами себя зовут – сундарам. Что вы о них знаете?

Алекс, смущённый и ошеломлённый, заговорил первым, выдавая заученные штампы:

– Ну, они же… странные. Белокурые волосы, глаза… как у ночных птиц. Женщины у них… – он смущённо покраснел, – с огромными… ну, грудями. И стареют быстро, сморщиваются, как печёные яблоки. Говорят, они и учиться не способны, тупые от природы…

Торрен слушал, кивая с ироничным «пониманием».

– Красота, – перебил он его, – понятие на сто процентов сконструированное. Всего триста лет назад в нашей собственной культуре… Эльфы – сказочные идеальные создания народных мифов – изображались обязательно с белыми волосами. И пышные формы считались верхом совершенства. Откройте альбомы старых мастеров – вы это увидите. А потом началась колонизация. И понадобилось обосновать, почему мы имеем право ими править. Кто-то очень умный и пустил в обиход мысль, что «большая грудь – это уродливо и вульгарно». Идея прижилась. Особенно понравилась нашим дамам, у которых с этим… скажем так, скромнее. Классика: если не можешь победить конкурента – объяви его главное достоинство недостатком.

Уши наши пылали, будто обожжённые солёным ветром.

– А стареют они не «от природы». Они стареют от непосильной работы на ваших… то есть, на наших плантациях с двенадцати лет. На самом деле, их женщины могут рожать здоровых детей и в пятьдесят, и в шестьдесят, когда наши давно уже на покое. И не догадываются о существовании такого явления, как целлюлит. Неспособны к обучению? А вы попробуйте учиться, когда тебя бьют по рукам за попытку взять книгу и называют скотом. Двести лет назад у них была своя письменность. Свой флот. Который наши фрегаты, приплыв из-за Южного Океана, одним прекрасным утром просто расстрелял из корабельных орудий, пока их деревянные каравеллы не пошли ко дну.

Торрен замолк. В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. За окном медленно садилось багровое солнце, окрашивая засушенные растения в кровавые тона.

– И вот я иногда думаю, – почти шёпотом произнёс майор, – а не случится ли так, что в одно совсем не прекрасное утро из-за горизонта появится чей-то другой, незнакомый флот… и точно так же, без лишних слов, отправит на дно наши гордые авианосцы?

Эта мысль висела в воздухе, огромная и пугающая, как предчувствие далёкой, но неминуемой бури.

Но тут дверь с грохотом распахнулась, разбивая заколдованную тишину. На пороге, запыхавшиеся и сияющие, стояли наши однокурсники.

– Вэйнсток, Кроули! Быстрее, на хореографию! Опоздаете – майор Хаггард себе вас на ужин оставит! Там уже… – они многозначительно закатили глаза к потолку, – партнёрши из Института благородных девиц. Такие… что офигеете.

Волшебство мигом рассеялось. Карта снова стала просто бумагой, фотография – кусочком прошлого. Мы с Алексом, сражённые этим стремительным возвращением в реальность кадетского быта, бросились на выход, пробормотав на ходу смущённое «спасибо, сэр!».

Майор Торрен не стал нас задерживать. Он молча свернул карту, спрятал фотографию обратно в сейф и щёлкнул замком. И снова стал просто учителем биологии, суровым майором с шрамом на лице. Лишь в глазах его ещё теплилась тайна – и лёгкая грусть от того, что урок, настоящий урок, снова пришлось прервать, так и не показав нам всех чудесных и страшных земель, нарисованных на карте его памяти.

Зал для танцев показался нам, оторванным от женского общества кадетам, сказочным миражом. Девочки из Института благородных девиц были существами с иной планеты – хрупкие, изящные, словно выточенные из слоновой кости. И среди них…

– Алиса, – представилась она, и её голос прозвучал для меня как далёкий, заманчивый звон корабельного колокола.

Длинные чёрные волосы, собранные в строгий пучок, из которого всё равно упрямо выбивались мелкие, живые кудряшки. Прямой, гордый нос на смуглом, оливковом лице. И этот пьянящий, густой аромат духов с нотками жасмина и чего-то ещё, тёплого, заманчивого, чисто женского. Её карие глаза, казалось, видели меня насквозь, отчего мне хотелось смотреть куда угодно, только не в них.

Едва я взял её руку, едва почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к её талии сквозь тонкую ткань платья, незнакомый предательский жар начал разливаться по всему телу, сосредотачиваясь внизу живота. Я чувствовал, как моё собственное тело выходит из-под контроля, вопреки всем приказам, которые я мысленно кричал своему организму. «Отставить! Смирно!» – но моя собственная плоть не желала подчиняться уставу. Хорошо, что длинный парадный мундир скрывал смущающую перемену, происходящую со мной.

И вот, во время одной из фигур, когда нужно было прижать партнёршу к себе чуть крепче, она чуть отклонилась назад. И её упругая грудь, скрытая кружевами и шёлком, мягко, почти невесомо коснулась моего мундира.

Этого оказалось достаточно. Внутри будто прорвало плотину. В ушах зазвенело, мир поплыл, паркет закачался под ногами, как палуба во время шторма. Я онемел, пытаясь уловить ритм, который уже не слышал, и удержать равновесие в мире, внезапно поплывшем, как палуба в шторм. Весь я свелся к одной дикой, панической мысли: «Только бы не упасть. Только бы не уронить её». К счастью, это был последний такт музыки.

– Извини, мне нужно на минуту выйти, – выдохнул я, едва дождавшись поклона, и почти бегом бросился к мужской уборной, сгорая от стыда и смутной, дикой радости одновременно.

Запершись в кабинке, я с облегчением выдохнул. По крайней мере, здесь был достаточный запас грубой серой бумаги, чтобы привести себя в порядок и справиться с последствиями неожиданно нахлынувшей бури.

Следующим вечером, в пятницу, когда мы наконец вырвались в увольнительную – целых два дня свободы! – Гэр тут же приступил к допросу.

– Эл, я видел твой вчерашний конфуз, – сразу же признался он, понизив голос, хотя вокруг на улице было полно таких же ликующих кадетов. – Но я тебя понимаю. Полностью.

Я почувствовал, как жаркая волна прилила к моим щекам. Я снова пережил тот унизительный и прекрасный миг.

– Эл… тебе же с ней предстоит танцевать на балу. Это не должно повториться! – уже серьёзно сказал Гэр.

– И что делать? – в отчаянии спросил я.

Его план был до безобразия рационален и так же до безобразия циничен. Он противоречил всему, чему нас учили о чести и достоинстве, но звучал как единственное практическое спасение.

– Ты её боготворишь, – безжалостно констатировал Гэр. – Превращаешь в икону. А с иконами целоваться неудобно. Она же девушка, плоть и кровь, а не святая. Нам нужно это твоё розовое облако развеять, – сказал он, указывая на ближайшую телефонную будку. – Позвони Умару, скажи, что задержишься. И поехали.

Кабриолет Гэра с поднятым верхом нырнул в район, где обязательным элементом фасадов были тускло горящие красные фонари. Мне стало не по себе.

– Нас же патруль сцапает, как только мы выйдем из машины, – опасливо сказал я. – И… по возрасту нам тут быть нельзя. Закончим увольнительную на гауптвахте.

– Отставить панику! – скомандовал Гэр. Он уверенно свернул в тёмный переулок, заглушил двигатель. Было видно, что он здесь не первый раз.

Стук в неприметную дверь. Быстрый, отработанный жест – сложенная вчетверо банкнота исчезла в руке открывшего нам человека. И сразу же – подобострастные, гадкие в своей показной учтивости поклоны: «Прошу, господа, прошу…»

Ещё через несколько минут я сидел на краю потертого дивана в полумраке комнаты, а напротив меня, уставившись в стену, сидела бледная девушка. Возбуждение и стыд, что привели меня сюда, мгновенно улетучились, сменившись леденящим чувством нереальности происходящего. Я был не в сказке, а в грязной реальности, частью которой меня хотели сделать. Оказывается, всё это – цветы, прогулки, трепетные признания – необязательны? Неужели тайну можно было просто купить за несколько монет? Даже не зная имени?

– Мирейя, – тихо сказала девушка, словно угадав мои мысли.

Я пригляделся. Она была… чуть старше. Не бездушный аппарат для утоления похоти, а живой человек. С какой-то своей, наверное, сломанной судьбой. И непонятно, по какой жестокой причине вынужденный заниматься этим.

– Осуждаешь? – спросила она без упрека, скорее с усталой покорностью. – А у меня… дочь. Там, в деревне на Амариле…

Я знал это слово. Так сундары называли Золотые холмы – плодородное плато, что начиналось сразу за городом. Там, где росли сахарный тростник, кофе, табак, хлопок и прочие культуры, ради которых почти два века назад и пришла на остров Олденир, или, по-аборигенски, Аланар, цивилизация.

– Хозяин, когда мне исполнилось пятнадцать, забрал меня в город, в услужение… А когда увидел, что живот растет… отправил обратно, – в ее голосе не было злости, лишь горькая усталость. – Родители не отвергли. Взяли девочку. Говорят всем, что это моя младшая сестра. Шестая по счету, – она слабо улыбнулась. – Ну вот, а я здесь. Вижу ее раз в полгода. Привожу денег… немного. Большую часть заведение забирает. И хозяин. Оброк. За себя и за родителей.

«Бежать. Немедленно бежать отсюда», – пронеслось в моей голове. Я смотрел на узор трещин на потолке и думал, что одна из них теперь навсегда треснула и во мне. Я чувствовал себя соучастником чего-то грязного, уродливого, частью машины, которая перемалывала человеческие жизни.

– Нет. Я не могу. Я… не буду, – мои слова прозвучали тихо, но твердо. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней сейчас, после всего услышанного, вызывала у меня физическую тошноту. Я был не клиентом, а соучастником того, что сломало ей жизнь.

Я не мог вынести этого больше. Встал и, пробормотав «извини», направился к двери.

Я вышел на ночную улицу, где меня ждал Гэр. Воздух, пахнущий морем и свободой, казался теперь горьким и обманчивым. Майор Торрен был прав. Мир был неизмеримо сложнее и страшнее, чем его рисовали на картах. И самые опасные рифы и подводные течения таились не в океанах, а в душах людей, в том числе и в моей собственной. И карту к ним ещё только предстояло нарисовать.