Читать книгу Карта майора Торрена - - Страница 3

Практические занятия в нашем корпусе редко уводили дальше плаца или тира. Поэтому, когда майор Торрен объявил, что следующее занятие по «Основам стратегических вооружений» пройдет на атомной электростанции, в классе повисло напряжение, сладкое и тревожное, как предчувствие шторма перед выходом в открытое море.

Автобус с затемнёнными стёклами, наш наземный корабль, миновал ухоженные кварталы Порт-Сандера и выкатился на дорогу, бегущую вдоль полноводной Суры.

Порт-Сандер был уникальным городом, построенным не на суше, а на воде. Великая река Сура, которую наши предки-колонизаторы высокомерно переименовали в Сандер-ривер, здесь, у впадения в океан, расползалась на сотни проток и каналов. Весь город был пронизан ими, словно кровеносными сосудами.

За стеклами автобуса проплывали центральные кварталы. Мы видели, как каналы, закованные в изящный гранит набережных, отражали фасады белоснежных особняков под красной черепицей. Здесь, в тени пальм и цветущих аллей, жила элита – чистокровные энгвеоны, темноволосые и кареглазые хозяева жизни. Их взгляды, полные самодовольства, скользили по нашему автобусу, не задерживаясь. Над массивными воротами особняков, на стенах ратуши и даже на фонарных столбах повсеместно красовался герб Империи. Золотой двуглавый орёл на щите, символ единства элит, холодно взирал на мир с высоты своих трёх корон. Рядом сияла лазоревая «Корона Просвещения», чьи девять лучей, по замыслу создателей, должны были нести свет разума и закона каждому угнетённому народу. У входа в один из самых роскошных клубов нас встречали щитодержатели: отполированный до зеркального блеска серебряный единорог, олицетворявший благородную мудрость, и позолоченный дракон, чьи красные глаза-рубины пылали немым огнем военной мощи. Девиз «Virtute et Lege» – «Доблестью и Законом» – был отчеканен на бронзовой табличке внизу.

Но стоило бы нашему «кораблю» свернуть с главного проспекта, как картина резко менялась. Гранит сменялся гниющими деревянными сваями, а вода в каналах из прозрачной становилась мутной, зеленоватой, отдающей запахом тины, нечистот и гниющей рыбы. Берега обрамляли не дворцы, а облупленные, почерневшие от постоянной влаги дома из нештукатуренного кирпича. А чуть дальше, в лабиринте узких улочек, и вовсе начинались трущобы, сколоченные из грузовых морских ящиков и обрывков брезента. Это были места, куда «цивилизованный человек» предпочитал не соваться – можно было исчезнуть бесследно, и городская полиция, состоящая из тех же энгвеонов, лишний раз сюда не заглядывала. Обитатели этих кварталов – метисы и сундары – платили той же монетой, стараясь не показываться в «чистых» районах.

Где-то здесь же, ближе к порту, царило иное царство – кварталы с дешевыми кабаками, игорными домами и заведениями с «красными фонарями», чьё алое сияние было заметно даже сквозь затемнённые стёкла автобуса.

А наш кадетский корпус, островок военной дисциплины, стоял особняком – в ухоженном парке на одном из каналов, на нейтральной территории, отгороженный от всего этого хаоса высоким забором и уставом.

И вот, миновав этот водный лабиринт контрастов, наш автобус выкатился на дорогу, бегущую вдоль полноводной, ещё не расчленённой каналами Суры… Вскоре открылся вид на Золотые холмы – Амарил, чьи плодородные склоны золотились под солнцем, словно чешуя гигантской, уснувшей у берега рыбы. Я смотрел на эту благодать и думал о величайшем обмане Империи. Нам, кадетам, с первых дней зубрили: мы живём на шарообразной планете. На всех картах и глобусах Олденир значился самым южным островом, а дальше простиралась лишь… ножка глобуса. Драконьи горы, чьи заснеженные пики виднелись сейчас на горизонте как призрачные зубцы, на тех самых глобусах отмечали самую южную точку мира.

Но мы, ученики доктора Торрена, знали иное. Лётчики дирижабельных эскадр, возвращавшиеся с крайнего юга, шепотом рассказывали не о крае света, а о новых, не нанесённых на карты землях, уходящих в вечную даль. Империя же всеми силами скрывала эту истину. Возможно, чтобы не сеять панику. Возможно, чтобы не делиться ресурсами. А может, сам факт бесконечности был настолько чужд и страшен её механистической, тотальной логике, что его проще было отрицать, объявив ересью.

И этот тропический остров с его ледниками на южном полюсе, с рекой Сурой, что рождалась на этих самых ледяных вершинах и несла жизнь на плодородные плато, был краеугольным камнем этой лжи. Порт-Сандер, раскинувшийся в устье реки был символом – вот, мол, предел, дальше которого ничего нет.

Каждую минуту по полноводной Суре сновали колёсные пароходики. Некоторые из моих однокашников, вроде Гэра, путешествовали на них в каютах первого класса, окружённые блеском и роскошью, направляясь в свои поместья. А в это же самое время в порту беловолосые грузчики-сундары, не разгибая спины, день и ночь перегружали на океанские сухогрузы богатство этих земель: мешки с кофе, табаком, сахаром, какао. Всё, что делало Империю богатой и сильной.

Над мачтами океанских сухогрузов и административными зданиями порта бесчисленными пятнами трепетали на ветру флаги Империи. Их вертикальные полосы – ультрамариновая, белая и золотая – словно отвечали на цвета окружающего мира: синему небу и морю, белой пене волн и золоту песка на берегу. Но их истинный смысл был иным. Тёмно-синий – цвет морского владычества и закона, белый – просвещения и чистых помыслов, золотой – власти и богатства. Они реяли над людьми, согнувшимися под тяжестью этого самого богатства, над трущобами, которым не было места в «просвещённом» порядке, и над портовыми кабаками, где закон уступал место пороку. Это был яркий, лицемерный стяг, под сенью которого один народ жил в роскоши, а другой – тяжко трудился, обеспечивая её.

Комплекс «Порт-Сандер-1» – атомная электростанция, а также гигантский завод-крепость, выросший из пепла и амбиций: ряды зданий из серого бетона, градирни, из которых валил белый пар, похожий на призрачные паруса, и колючая проволока под напряжением, сверкающая на солнце, как острый риф. Рядом, на отдельной площадке, стояло заброшенное здание «Порт-Сандер-2» – мрачный памятник кораблекрушению чьих-то надежд.

Нашими лоцманами в этом странном плавании были майор Торрен и подполковник Блэкстейл. Торрен был в своей привычной, слегка помятой форме и смотрел на комплекс с любопытством первооткрывателя. Блэкстейл же – эталон выправки – стоял неподвижно, словно впитал в себя все армейские уставы разом. Его лицо, красное от жары и внутреннего напряжения, выражало нескрываемое отвращение к месту, в которое его занесла служба.

К нам вышел человек в белом халате поверх защитного комбинезона. Его внешность была молчаливым вызовом всей системе: смуглая, как у энгвеона, кожа, но не от загара, а от природы, прямой, гордый нос и карие глаза, в которых светился холодный и острый ум, словно отточенный клинок. А венчали это всё неестественно светлые, почти пепельные волосы – наследие подавленного, но не сломленного народа.

– Доктор Кассиан, руководитель смены, – представился он, протягивая руку.

Торрен пожал её без колебаний, как товарищ по оружию. Блэкстейл сделал вид, что не заметил жеста, уставившись куда-то за спину Кассиана, и буркнул:

– Ну, поводите, умники-полукровки, покажите свои игрушки. Только без лишних умствований. Кадеты должны понять суть, а не в теории погружаться.

Кассиан лишь чуть заметно дрогнул уголком губ и кивнул.

– Инструктаж обязателен. Прошу.

Инструктаж был лаконичным и деловым. Доктор говорил четко, но в его голосе сквозила усталая привычка к подобному обращению. Я ловил каждое его слово, чувствуя, что перед нами – не просто техник, а штурман, ведущий свой корабль по невидимым и опасным фарватерам. Затем началась экскурсия.

Нас провели по бесконечным стерильным коридорам, где по стенам, словно толстые канаты на корабле, оплетали цветные трубы. Воздух наполнялся низким, едва уловимым гудением, словно мы находились внутри гигантского живого существа. За стеклами пультовых сидели люди в таких же комбинезонах. И почти у всех у них были те или иные черты, выдававшие смешанное происхождение. Светлые волосы со смуглой кожей, серые глаза на фоне тёмных бровей… Здесь, в сердце современнейшей технологии, работали те, кого в «приличном» обществе Порт-Сандера старались не замечать, словно выброшенный за борт балласт.

– Почему… почему здесь работают в основном метисы? – не удержался и спросил я, нарушив торжественную тишину машинного зала.

Доктор Кассиан обернулся. В его взгляде не было обиды, лишь легкая усталая ирония.

– Прагматика, кадет. Чистокровные энгвеоны считают работу с «атомным дьяволом» слишком рискованной и недостойной. Чистокровных сундаров, по мнению начальства, сюда допускать нельзя – якобы они не способны усвоить сложность процессов. – Он сделал паузу, глядя на огромные турбины. – Мы же, «полукровки», оказались идеальным компромиссом. Нам некуда деваться, мы достаточно образованы, чтобы понимать инструкции, и достаточно отчаянны, чтобы браться за опасную работу. И, как ни парадоксально, эта работа дала нам шанс.

Он подвел нас к огромной схеме реактора.

– Вам, будущим офицерам, важно понимать не только как сбросить бомбу, но и что дает ей энергию. И что происходит, если эта энергия выходит из-под контроля.

И тогда доктор Кассиан начал рассказывать. Он говорил о делении ядер, о цепной реакции. Он объяснял это с такой страстью и такой глубиной, с какими поэт мог бы читать стихи о любви к далёким, недостижимым мирам. Он рисовал в воздухе руками, показывая невидимые процессы, сыпал формулами и тут же переводил их на простой, понятный язык, будто рассказывая легенду о спящей мощи, скрытой в сердце каждого атома.

Мы слушали, разинув рты. Мы понимали, что этот человек знает об атоме такое, о чем наши учебники и не упоминали. Он был живым воплощением знания, которое наше общество так легкомысленно отбросило за борт, записав его носителей в люди «второго сорта». А затем он провел нас в святая святых.

– «Порт-Сандер-1» – это не только энергия для острова, – пояснил Кассиан, ведя нас по длинному коридору с оглушительным гулом. – Это ключевое звено в имперской ядерной программе. Здесь мы обогащаем уран.

Он распахнул тяжелую дверь, и нас окатило волной монотонного, вибрирующего гула. Зал казался бесконечным. В нем рядами уходили вдаль тысячи центрифуг – стальных цилиндров, в которых невидимо, с чудовищной скоростью, вращался гексафторид урана. Это был гигантский, безумный и прекрасный танец, разделяющий атомы, рождающий и силу, и смерть.

– Здесь рождается топливо для других станций Империи, – голос Кассиана звучал громче, пробиваясь сквозь гул. – И материал для стратегического арсенала.

Я смотрел на это зрелище, завороженный масштабом и скрытой мощью. Я видел, как метисы-операторы, не отрываясь, смотрели на показания приборов, их лица были сосредоточенны и серьезны. Здесь не было места предрассудкам – только математическая точность и невероятная ответственность.

– А это что? – переспросил Гэр, указывая на состав из небольших, но явно тяжелых вагонов на узкоколейке, уходящей куда-то на юг, в сторону Медных Гор.

– Обедненный уран, – ответил Кассиан. – Отходы процесса. Но и они требуют уважения. Их увозят в свинцовых контейнерах и хоронят в старых шахтах Тал-Нура. Навечно. Или пока не придумают, что с ними дальше делать.

Подполковник Блэкстейл все это время нервно переминался с ноги на ногу, будто боялся заразиться радиацией или просто «неполноценностью» этого места.

– Хватит теорий, – наконец рявкнул он. – Показали отраву – и ладно. Кадеты не технари тут у вас. Майор Торрен, я вас жду в автобусе. Воздух здесь тяжелый.

С этими словами он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, оставив нашу группу на попечение Кассиана, словно сбежав с тонущего корабля. Когда тяжелая дверь захлопнулась за ним, в гуле цеха повисла неловкая пауза.

Торрен нарушил ее, обращаясь к кадетам, но глядя на Кассиана:

– Запомните этот урок, господа. Вы видите парадокс, на котором держится наша мощь. Мы доверяем этим людям, – он кивнул в сторону доктора, – создание самого смертоносного оружия и самой сложной энергии. Мы доверяем им свои жизни, безопасность Империи. Но за пределами этого завода мы отказываемся пожать им руку, считаем их людьми второго сорта и запрещаем им селиться в наших кварталах.

Он обвел взглядом ряды гудящих центрифуг.

– Мы построили систему, где те, кого мы презираем, держат в своих руках ключ от нашего будущего. И главный вопрос не в том, смогут ли они его повернуть. А в том, захотят ли они это сделать однажды. И что мы сделаем, если этот день настанет.

Кассиан слушал, его лицо было непроницаемо-спокойным. Лишь в глубине карих глаз мелькнула тень горькой иронии, как будто он знал ответ на вопрос, но боялся его озвучить.

На обратном пути в автобусе царило гнетущее молчание. Даже Гэр не шутил. Я смотрел в окно на убегающие поля Амарила, но видел не их, а бесконечные ряды центрифуг и спокойное, умное лицо доктора Кассиана – человека, который был пленником системы, но при этом держал на своих плечах всю её мощь и её страшную тайну. И когда автобус, выехав на открытую дорогу, попал под порыв ветра с океана, я увидел, как на каком-то придорожном столбе треплется обрывок старого, выцветшего имперского флага. Его синяя полоса выцвела до блёкло-голубой, белая – пожелтела от пыли, а золотая истлела и порвалась. И этот жалкий клочок ткани казался мне теперь более честным символом Империи, чем любой парадный стяг.