Читать книгу Карта майора Торрена - - Страница 5

Вечером Умар отвёз меня на вокзал. Мы стояли у длинного состава, напротив персонального вагончика, что был арендован для моей поездки и походил скорее на изящную, поставленную на рельсы яхту, затерявшуюся среди грубых барж.

– Я бы очень просил Вас, молодой господин, – начал старый метис, и в его голосе звучала не просьба слуги, а тихая мольба старого друга. – Только не говорите, что эта просьба исходит от меня. Намекните, пожалуйста, Вашим родителям, чтобы они заранее, хотя бы за пару дней, предупреждали о своих визитах. Мы сможем гораздо лучше подготовить Стоунхарт-Хауз, нанять самый лучший персонал. Это так сложно – найти в городе приличных горничных и лакеев-подёнщиков… Их просто нет.

Его слова, такие простые и такие горькие, повисли в воздухе, густом от пара и угольной пыли. В этот момент к нам подошёл полицейский. Взглянув на меня, одетого в парадный мундир, он приложил ладонь к козырьку с привычной автоматичностью, и тут же, без каких-либо переходов, обратился к Умару, и его голос стал жёстким и подозрительным:

– Документы!

– Это мой слуга, и он даже никуда не собирается ехать, – начал я, чувствуя, как по спине пробегает горячая волна возмущения.

Но Умар перебил меня с невозмутимым спокойствием, в котором читалась многовековая усталость:

– Порядок есть порядок, – с этими словами он достал из внутреннего кармана пиджака водительское удостоверение и передал его полицейскому. – Паспорт я оставил дома, – добавил он с лёгким, почти незаметным сожалением.

– Этого достаточно, – буркнул полицейский, бегло взглянув на бумагу. Мыслей спросить о моих документах, разумеется, у него даже не возникло. Я был темнокожим кадетом в форме – и этого было довольно для моего беспрепятственного прохода в любую дверь этого мира.

Железная дорога нашего острова… В то время я просто не видел ничего другого, и она мне казалась если не верхом совершенства, то чем-то вполне приличным. Лишь позже я понял, почему все, кто попадали на остров, первым делом бежали смотреть на неё с изумлением, смешанным с ужасом. Узкоколейка. Первые колонизаторы, эти отчаянные мореплаватели, не стали тащить через океан дорогие тяжёлые паровозы и рельсы стандартной колеи. Наладить выпуск всего нужного здесь, на острове? Считалось, что у нас нет железа… Говорят, первые предприимчивые плантаторы просто складывали «пути» из стеблей бамбука, пуская по ним вагончики, запряжённые неторопливыми буйволами. Это было хоть каким-то спасением от бездорожья, тропой, прорезанной в непокорных джунглях.

Затем из метрополии привезли тонкие, гибкие, как сабли, стальные рельсы. Их стали прокладывать везде, где только можно, в самом хаотичном порядке. Дороги строили кто во что горазд: плантаторы, медные компании, что-то пыталось проложить военное министерство. Стандарт был лишь один – ширина колеи в тридцать дюймов. Скорость? Безопасность? За десятилетия их так никто и не научился гарантировать. Комфорт? Он существовал лишь для тех, кто мог заплатить за персональный вагон – крошечный оазис цивилизации посреди этого стального хаоса.

Предстояло проехать триста километров. Средняя скорость этого путешествия едва переваливала за пятнадцать миль в час, и именно поэтому я выбрал вечернее отправление – чтобы проспать большую часть этого тяжёлого пути.

Сначала мой вагон, рыская из стороны в сторону, поплёлся за длинным пассажирским составом. Тот состоял из смрадных, забитых до отказа вагончиков третьего класса. Они были набиты отходниками-сандерами, которым их хозяева милостиво разрешили поехать в город и наняться на чёрную работу. На каждой станции, освещённой тусклыми фонарями, полицейские, как хищные птицы, ловили выходивших из вагонов бледнолицых пассажиров и с придирчивой строгостью проверяли их документы, словно те были беглыми каторжниками, а не честными трудягами.

Затем, уже глубокой ночью, на какой-то захолустной станции мой вагончик отцепили от пассажирского состава и, с лязгом и скрежетом, пристегнули к громыхавшему грузовому составу из пустых вагонов, пахнущих патокой и перевозимым когда-то сахарным тростником.

Я лежал в своём купе и не спал. Сквозь стёкла было видно тёмное небо, усыпанное крупными, немигающими южными звёздами, и силуэты спящих холмов. Дребезжащий вагон укачивал, гудки паровоза, изредка разрывавшие тишину, звучали тонко и жалобно, словно крики одинокой ночной птицы. Лишь к полудню следующего дня, измученный тряской и бессонной ночью, я увидел в иллюминаторе на далёком холме знакомые с детства, острые, как клинки, силуэты замка Кроули, нашего родового имения. Оно стояло там, гордое и неприступное, словно последний бастион старого мира, ничего не знающий и не желавший знать о гудящих центрифугах, о красных фонарях портовых улиц и о тихом, полном достоинства взгляде доктора Кассиана, ничего не знающий о девушке с серыми глазами и длиной белой косой…

И сердце моё сжалось от странной тоски, ведь я уже понимал, что обратной дороги в тот наивный, простой мир больше не существует.

– Вот он, сэр Элвин Кроули Второй! – провозгласил мой отец, когда крошечный паровозик, фыркнув последний раз паром, остановился в тупичке у самого подножия нашего холма.

Я открыл дверь вагончика и ступил на родную землю, пахнущую нагретым камнем, пылью и ароматом цветущего альбиции. Засуетились слуги, вытаскивая мои немногочисленные чемоданы, а паровозик, словно исполнив свою нехитрую миссию, свистнул тонко и жалобно и поволок пустой вагончик обратно, в сторону пыльного хаоса главной линии.

И тут я увидел их. Сначала я не поверил своим глазам, списав видение на усталость от долгой тряски.

Но нет. И до меня наконец дошло. «Вэйнсток» – я помнил это название с детства, с самодельной карты окрестностей, что рисовал мне отец. Соседнее поместье. Но добраться до него было той ещё проблемой, настоящим путешествием через половину острова. Я, по крайней мере, никогда там не был.

А теперь вот они стояли здесь, на нашей крошечной станции: мой командир отделения вице-ефрейтор Алекс Вэйнсток и… его сестра Алиса, моя партнёрша по бальным танцам, чей образ не отпускал меня всё это время. Рядом с ними – пара в годах, с благородными лицами; видимо, их родители, владельцы соседних земель.

– Здравствуйте, господа… – произнёс я, запинаясь от неожиданности и делая общий поклон.

– Не ожидал, кадет? – Алекс улыбнулся своей хитрой, немного наглой улыбкой, от которой у него резко появлялись ямочки на щеках. – А мы тут обмозговываем с вашим отцом одно коммерческое предприятие. Целый консорциум.

Смысл предполагавшегося мероприятия, который они тут же мне с жаром изложили, был одновременно грандиозен и прост. Оказывалось, всего лишь двадцать километров холмов и перелесков отделяли нашу ветку, эту ухабистую, неторопливую тропу, от ветки, что вела к поместью Вэйнстоков. Но их ветка, как с гордостью объяснил Алекс, была спроектирована куда искуснее – с балластным основанием, системой автоматической сцепки и семафорами, позволявшими развивать неслыханную здесь скорость. Поэтому они и прибыли на целых четыре часа раньше меня.

– Вот если через эти двадцать километров проложить рельсы… – загорелся мой отец, и в его глазах, обычно спокойных, я увидел давно забытый огонёк азарта. – Соединить две ветки напрямую! Представляешь, Элвин? Это же будет курица, несущая золотые яйца! Кратчайший путь для нашей продукции к порту! Да мы всех конкурентов обставим!

Я смотрел на их оживлённые лица, на сияющие глаза Алисы, поддерживавшей идею брата, и чувствовал себя отстранённо. Их слова о балласте, сцепках и золотых яйцах сталкивались в моей голове с воспоминаниями о вчерашнем дне, о гуле центрифуг, о спокойном лице доктора Кассиана и о подобострастных поклонах хозяина того заведения, куда завёл меня Гэр. Этот проект, такой ясный и прагматичный для них, виделся мне иначе. Я видел не стальные рельсы, а ещё одну нить в паутине, опутавшей остров. Нить, что должна была связать два старых поместья, два оплота нашего мира, чтобы сделать его ещё прочнее, ещё неприступнее.

– Грандиозный план, – сказал я наконец, стараясь, чтобы в моём голосе звучал энтузиазм. – Это перевернёт всё.

Вечерний воздух, густой и сладкий от аромата ночных цветов, казался шатром, раскинутым над нашим балконом. Ужин остался позади, за тяжелыми дверями столовой, откуда доносился сдержанный, мелодичный смех женщин – моей матери, госпожи Вэйнсток и Алисы. Мы же, мужчины, совершили свой ритуальный переход на балкон, в иное пространство – пространство сигарного дыма, коньячных паров и разговоров, где решались судьбы плантаций и проектировались стальные пути.

Мы с Алексом, несмотря на томительную жару, всё ещё были затянуты в парадные кителя, чувствуя себя неловкими, но необходимыми украшениями этого ритуала взросления. Слуги, двигающиеся бесшумно, как тени, наполняли наши бокалы выдержанным, тёмным, как ночное море, коньяком. И тогда отцы предложили нам нечто совершенно немыслимое в стенах корпуса – набить табаком трубки. Жёсткий, пряный запах смешался с цветочным благоуханием, создавая странный, пьянящий коктейль свободы и запрета.

– Как твой выигрыш? – спросил вдруг Алекс, выпустив струйку дыма, и я с трудом удержал себя от того, чтобы не швырнуть ему в лицо тяжёлое пресс-папье, лежавшее на столике. В моих планах не было делиться с кем-либо из этого мира историей Лианы. Эта история была моим тайным островом, моим укрытием от их всевидящих глаз.

– Выигрыш? Какой выигрыш? – оживился мой отец, и в его глазах вспыхнул знакомый, охотничий огонёк. – Ах, кадетская лотерея! И мой везунчик получил цветок невинности, ну как я рад за тебя! И как она?

В его голосе звучало лёгкое, снисходительное любопытство, с каким говорят о новой породистой собаке или удачной покупке скакуна.

– Нормально, – я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал плоским и безразличным. – Зарине помогает.

– Правильно, – одобрительно кивнул отец. – Не стоит увлекаться рабынями. Хотя… – он обернулся, инстинктивно посмотрев, не слышат ли случайно женщины, – У меня по молодости пару раз было. Да и не по молодости тоже. Ничего плохого в этом нет, физиология! Это как дорогое вино, как табак. Надо ценить и наслаждаться. Но не забывать, что есть и настоящие женщины. Как твоя мама, как госпожа Вэйнсток, как Алиса.

«Настоящие женщины». Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как тот табачный дым. Они делили мир на тех, кто имел ценность, и тех, кто был всего лишь «цветком» для услады, на «вино» и тех, кто его обслуживает. Я смотрел на пепел своей трубки и думал о Лиане, о её огромных серых глазах, в которых читалось доверие, а не покорность.

Да, Алиса. Она вела себя сегодня иначе. За столом она сидела между мной и братом, но её плечо неизменно оказывалось ближе ко мне. И под длинной, тяжёлой скатертью стола её ножка, обутая в изящную туфельку, конечно же, совершенно случайно… но слишком часто и настойчиво задевала мою. Это не было грубым приглашением – это был намёк, шифр, понятный лишь нам двоим, тайный язык её прикосновений. Она просила, чтобы я ухаживал за ней, играл по правилам этой старой, как мир, игры.

Тосты сменяли друг друга.

– За дружбу и союз наших детей! – провозгласил мой отец, и его взгляд, тёплый и властный, скользнул по мне и Алисе.

Потом были танцы. Естественно, её партнёром был я – ну а кто ещё? Брат или папа? Музыку наигрывал на старом пианино приглашённый из деревни метис, и звуки вальса, немного расстроенные, плыли в открытые окна, смешиваясь с треском цикад.

Я обнял Алису за талию, чувствуя под тонкой тканью её платья тёплое, живое тело. Её рука лежала на моём плече, лёгкая и уверенная. Она пахла жасмином и чем-то дорогим, неуловимым, что сводило с ума. Мы кружились, и она смеялась, запрокидывая голову, и её карие глаза смотрели на меня с вызовом и обещанием.

Всё было идеально. Всё было так, как должно было быть по всем канонам этого мира. Старые семьи, союз поместий, прекрасная невеста, благосклонно принимающая ухаживания.

Но я чувствовал себя не капитаном своего корабля, а матросом, заброшенным на незнакомый берег. Я кружился в вальсе, улыбался, отвечал на её намёки, а в голове у меня звучал тихий, спокойный голос доктора Кассиана, рассказывающего о делении ядер. Я видел не сияющие глаза Алисы, а огромные, испуганные глаза Лианы в дешёвом подобии свадебного платья. Я чувствовал не легкомысленное прикосновение ноги Алисы под столом, а холодные пальцы Мирейи, которую я просто держал за руку, не в силах ничего изменить.

И вот мы как-то непонятно оказались с ней на балконе, затянутом бархатной тьмой южной ночи. Свет из гостиной не долетал сюда, и лишь алмазная россыпь звёзд над головой слабо освещали её лицо, такое близкое и вдруг совершенно незнакомое. Воздух между нами сгустился, стал вязким и сладким, как патока. И в этой звенящей тишине надо было что-то сказать. Нечто красивое и романтичное, соответствующее моменту. Но в голову лезли лишь обрывки опасных знаний.

– Доктор Торрен, наш преподаватель биологии, говорит, что наш мир ненастоящий, – сорвалось у меня, и слова прозвучали глухо, будто из другой вселенной. – Не такой, как нам рассказывают. Мы живем вовсе не на шарообразной планете, вращающейся вокруг звезды. Звёзды, как он утверждает, везде одинаковые – и здесь, и на крайнем севере, и в Аврелии… Если бы наш мир был шаром, мы бы видели в разных местах разные созвездия.

Я выпалил это скороговоркой, пытаясь закидать её осколками той другой, огромной реальности, что открылась мне. Пытаясь найти хоть какой-то мост между тем, что было во мне, и тем, что было здесь, в этой темноте.

– Правда? – она сделала вид, что понимает, и её голос прозвучал как легкий, недоумевающий вздох. Но я догадался: задача была непосильна для её интеллекта, и она даже не попыталась её решить. Её ум, отточенный на светских беседах и танцевальных па, не был приспособлен для таких пугающих абстракций. Интересно, а смогла бы её понять Лиана? С её детской искренностью и жаждой хоть какого-то знания?

Алиса же вместо того, чтобы осознать, о чём я говорю, просто придвинулась ко мне. Её лицо оказалось так близко, что я чувствовал на своей коже её тёплое дыхание, смешанное с ароматом дорогих духов. Наши губы оказались напротив друг друга, готовые слиться в предписанном правилами поцелуе.

И тут я мысленно сказал спасибо Мирейе и Лиане. Если бы не тот циничный, продажный опыт в доме с красными фонарями, за который мне было стыдно, если бы не та голая, ужасающая правда «лотереи», я бы купился. Купился на эту дешёвую сказку о романтике и любви с первого взгляда, на этот красивый, отрепетированный жест.

Но я уже знал другую правду. Правду о том, что мужчины в этом мире были жестоки и циничны с теми, кто слабее. Почему же я должен был верить, что женщины – другие? Почему не должен был заподозрить в этой прекрасной, ухоженной девушке ту же самую расчётливость, то же самое желание получить свой «выигрыш» в этой большой игре?

– Прости, Алиса, я не буду тебя целовать, – сказал я тихо, но твёрдо, отодвигаясь на полшага назад в тень. Тьма с готовностью приняла меня. – От меня несёт спиртом, как от сахароперегонного завода. Тебе будет просто неприятно.

Я увидел, как в её глазах, широко распахнутых в лунном свете, мелькнуло разочарование, растерянность и даже испуг – будто её лишили законной награды. И тогда я добавил, вбрасывая в наши отношения ложную монету надежды, без которой наш будущий союз рухнул бы тут же:

– Сегодня не буду.

Она молча кивнула, не в силах ничего сказать. Её романтический сценарий дал сбой, и она не знала, как импровизировать. Я же смотрел на её прекрасное, смущённое лицо и чувствовал не влечение, а лишь тяжёлую, холодную усталость. Мы стояли так в темноте, разделённые непониманием и той бездной, что зияла между нашими мирами – миром, где целуются на балконах, и миром, где покупают людей и проливают свою кровь на шёлк, чтобы сохранить чью-то чужую честь.

Потом я предложил ей вернуться к остальным. И мы пошли обратно, в свет и тепло, оставив за спиной тёмный балкон и несостоявшийся поцелуй, витавший в воздухе, как призрак ненужного чувства.

Утро в замке Кроули наступило тихое и ясное. Вэйнстоки, судя по всему, ещё отдыхали после вчерашнего, и мы с отцом были одни в огромной, залитой солнцем столовой. Воздух был сладок от аромата свежемолотого местного кофе – того самого, что выращивали на склонах Амарила и что составлял основу нашего благосостояния.

Я молча помешивал ложечкой тёмную, почти чёрную жидкость в своей чашке, чувствуя её горьковатый, бодрящий дух. Вчерашний вечер, тёмный балкон и испуганные глаза Алисы стояли передо мной как призрак. Вопрос, который я вынашивал всю ночь, наконец сорвался с губ, нарушая утреннее спокойствие.

– И… обязательно жениться? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, просто как констатация факта.

Отец отложил в сторону газету и посмотрел на меня поверх чашки. Его взгляд был ясным и спокойным, лишённым вчерашнего коньячного жара.

– А как же иначе? – он произнёс это просто, как нечто само собой разумеющееся. – Они, Вэйнстоки, не слишком богаты. Хотя род древний, известный чуть ли не с двенадцатого века. Почтенная фамилия. Но большая часть земли, по которой пройдёт наша ветка – их. А капитал – наш. И… нужна надёжная гарантия, что мы размещаем свой капитал правильно. Что он не утечёт к чужим в один прекрасный день. Самые прочные гарантии скрепляются не на бумаге, а кровью. В нашем случае – брачными узами.

Его слова были лишены пафоса. Он говорил о браке так, как мог бы говорить о закупке нового оборудования для плантации – взвешенно, прагматично, с расчётом на десятилетия вперёд.

– Но… почему именно мне жениться? – не удержался я, чувствуя, как внутри поднимается тихий, но упрямый бунт.

– Сынок, я бы с превеликим удовольствием, – в его голосе промелькнула шутливая нота, – но у меня уже есть жена – твоя мама. И единственный сын, которому юная супруга подойдёт чуть больше, чем мне. А она что, тебе не нравится? – в его вопросе прозвучало искреннее недоумение. Алиса была красива, молода, из хорошей семьи – разве может быть что-то ещё?

Я вздохнул, отодвинув от себя чашку. Каждое слово давалось с трудом.

– Ну, скажу прямо. Я знаю её очень плохо. Чисто физиологически… – я запнулся, вспомнив тот конфуз в танцевальной зале кадетского корпуса, – …она меня, возможно, удовлетворила бы. Но каких-то возвышенных чувств – нет, не испытываю. И, думаю, этого совершенно недостаточно для создания крепкой семьи.

Отец внимательно посмотрел на меня, и его лицо стало серьёзным. Он отпил глоток кофе, словно собираясь с мыслями, а затем вдруг открыл тайну, простую и страшную в своей обнажённой правде.

– Ты думаешь, у нас с твоей матерью… какие-то внеземные чувства? С самого начала? Нет, сынок. Общее прошлое. Общие планы. Общие капиталы… Её титул, который перейдёт к тебе по наследству, мои деньги и вот эта земля недалеко от Медных хребтов. Знаешь, это держит куда крепче, чем какие-то мимолётные чувства. Чувства проходят. А земля, титул и капитал – остаются. Это – фундамент. Всё остальное… приложится.

Я промолчал, обдумывая его слова. Они казались такими чужими, такими далёкими от всего, что я чувствовал, о чём думал, что видел и искал в последнее время. Это был голос другого мира – мира прочного, уверенного в себе, но такого тесного и душного.

И тогда я выдал – как будто бы последнюю готовность к компромиссу, последнюю попытку оттянуть неизбежное:

– И всё равно. Я её совсем не знаю.

Отец взглянул на меня с лёгким облегчением, словно увидел в моих словах не бунт, а лишь юношескую нерешительность, с которой можно работать.

– Вот для этого мы их к нам и пригласили. – Он улыбнулся, широко и гостеприимно. – Гуляй, общайся. Весь замок и всё, что тут есть вокруг – в твоём распоряжении. Покажи ей поместье, свози на руины старого форта, на водопад. У тебя есть целая неделя, чтобы узнать друг друга. А там – видно будет.

Он произнёс это так, будто недели было более чем достаточно, чтобы принять судьбоносное решение. Будто познание другого человека было таким же простым делом, как осмотр нового имения.

Я кивнул, не в силах ничего больше сказать. Передо мной стояла не девушка – передо мной стояла задача. Ещё один экзамен, который нужно было сдать для благополучия рода. И я чувствовал себя уже не кадетом, вернувшимся домой, а капитаном, которого в шторм приковали к штурвалу и приказали вести корабль по курсу, который он уже начал считать неверным. А за бортом всё гуще сгущались туманы, и в них угадывались очертания незнакомых, пугающих и манящих берегов.

После завтрака мы с Алисой сели на лошадей и поехали. Она действительно превосходно держалась в седле – грациозно и уверенно, будто срослась с лошадью. «Держится в седле», – мысленно поставил я зелёную галочку в воображаемом чек-листе с её фамилией. Танцует, пахнет дорогими духами, из хорошей семьи… Список был пока что недолог, но отец, кажется, считал, что этого более чем достаточно.

– Форт, – начал я свой рассказ, когда мы подъехали к подножию таинственных развалин, сложенных из циклопических каменных глыб. – Когда построен – неизвестно. Кто был строителем – тоже. Это не наш форт. Его строили не энгвеоны.

Я посмотрел на неё, надеясь увидеть искру любопытства, интерес к тайне. Но её взгляд скользнул по древним камням с вежливым, но совершенно поверхностным любопытством. Нет, не впечатлило.

– Возможно, это была одна из столиц древних сундаров, – не сдавался я, пытаясь расшевелить её воображение. – Но это ещё нужно выяснять.

Она слегка и совершенно недоверчиво улыбнулась, и в её улыбке читалась снисходительная жалость к моей наивности:

– Какие древние сундары? Какая столица? Элвин, если хочешь романтики, то расскажи другие сказки. Сандеры, которые работают только под плетью надсмотрщика? Сандеры, у которых все женщины как одна – потаскушки? Откуда столица у этих дикарей?

Её слова прозвучали так естественно, так непринуждённо, будто она пересказывала аксиому, не подлежащую сомнению. Спорить с этим было бы так же бессмысленно, как спорить с тем, что трава зелёная. Я не стал. Я просто кивнул, чувствуя, как между нами вырастает стена изо льда и непонимания.

– Едем, покажу тебе кое-что ещё.

Мы поехали дальше, мимо холмов, на которых ровными, ухоженными рядами рос либо кофе, либо тростник. Вдоль одной из таких плантаций, точно призрачная тень былого чуда, вилась узкая колея из темных, пропитанных смолой деревянных брусьев.

На переезде, у будки стрелочника, стоял, опершись на костыль, дядя Калеб. Высокий, сухопарый метис с лицом, испещренным морщинами-чертежами, он был тем самым инженером-самоучкой, что когда-то опутал всё наше поместье этой ажурной паутиной микроколеек. Все тогда смеялись над его «игрушками» с колеёй в пятнадцать дюймов, но первый же сбор урожая, доставленный его дрезинами прямиком к сушилкам, заставил насмешников замолчать.

– Доброго здоровья, молодой господин Элвин! И вам, юная госпожа! – приподнял он свою потрёпанную фуражку, и в его глазах, мудрых и усталых, я увидел искру радости.

– Здравствуйте, дядя Калеб. Это Алиса Вэйнсток.

–Не желаете ли прокатиться? – Он широким жестом указал на ручную дрезину, стоявшую на запасном пути, – похожую на диковинного жука, сложенного из медных пластин и полированного дерева. – До террас рукой подать. Покажете барышне наши владения с необычного ракурса.

Я с радостью согласился, увидев в этом шанс показать Алисе нечто подлинное, выстраданное умом и руками. Мы устроились на узкой скамье, и я, взявшись за рычаги, привёл наш лёгкий экипаж в движение. Дрезина, весело постукивая колёсами по стыкам деревянных рельсов, помчалась вперёд, огибая холмы и ныряя в тенистые просеки. Ветер свистел в ушах, и Алиса на мгновение забыла о светской чопорности, вскрикнув от восторга. Это был не мир лимузинов и парадных выездов, а мир лёгкости, остроумия и практической магии.

На одном из склонов, где пути шли зигзагом, из-за поворота внезапно выкатилась гружёная дрезина – три платформы, доверху нагруженные мешками с кофе. Она шла под уклон, и её вес в две-три тонны было уже не остановить.

Сердце ёкнуло, сжимаясь знакомым с детства холодком. Я резко затормозил, едва не срываясь с сиденья.

– Быстро! Вон отсюда! – скомандовал я Алисе, почти силой стаскивая её с дрезины и оттаскивая в сторону, с насыпи.

– Что ты делаешь?! – возмутилась она, отряхивая платье. – Это же они должны были нас пропустить!

В её глазах читалось непонимание и обида. Она не видела в этой игрушечной дороге ничего, кроме забавы, и не могла осознать, что по этим рельсам течёт сама жизнь поместья, его соки и кровь. Я смотрел, как тяжёлый состав с грохотом проносится мимо, и вспоминал слова отца, выученные когда-то назубок: «Приоритет – всегда у груза, идущего под гору. Это не развлечение, это рабочий инструмент. Если хочешь развлекаться – иди в бильярдную в главной башне». И хотя всем гостям он с гордостью представлял эту сеть как своё детище, ни разу не обмолвившись о дяде Калебе, здесь, на линии, негласный сундарский авторитет инженера был непререкаем.

– Они не смогли бы остановиться, – тихо сказал я, переводя дух. – Физически не смогли бы. Здесь свои законы.

Алиса ничего не ответила, лишь с презрением посмотрела на удаляющиеся спины рабочих-сандеров, правивших гружёной дрезиной.

Водопад был нашей местной достопримечательностью, и мы добирались до него на дрезине минут двадцать. Я даже почувствовал небольшую усталость в руках.

– Все лучшие земли мы забрали под кофе и тростник, – сказал я, останавливая вагонетку. – Да не только лучшие – все сколько-нибудь удобные. И что же? А вот…

Я показал рукой на склон, противоположный плантациям. Там, на, казалось бы, абсолютно непригодном каменистом откосе, кто-то с невероятным терпением соорудил аккуратные террасы, сложенные из камня. На них была насыпана почва, и от водопада к ним были проведены тонкие, как нити, оросительные каналы.

– Мне было лет шесть, когда они начали это делать. И каждую редкую свободную минуту они приходят сюда и долбят этот камень, складывают эти террасы, носят землю, поливают, пропалывают. И собирают с них четыре урожая в год. Думаю, у них здесь план на десятилетия вперёд. И знаешь, – я пожал плечами, – я ни разу не видел здесь надсмотрщика. Ты бы так смогла, девушка из цивилизации?

Алиса посмотрела на террасы с тем же невнятным интересом, с каким смотрела на древний форт.

– Зачем так напрягаться? – искренне удивилась она. – Можно же просто купить себе еды в городе.

Мы пропустили обед, разговаривая. Точнее, говорил в основном я, задавая кучу вопросов, на которые Алиса не всегда могла найти ответы.

Любимый спектакль?

– Знаешь, я всегда так жалею, что нас приводят в театр обычно после строевой подготовки. Устаю страшно и тут же тянет в сон. А я хочу посмотреть его, этот спектакль! – поделился я своим сожалением.

– Я тоже… прихожу в театр и сразу засыпаю. Скучное явление, – совершенно бесхитростно ответила Алиса.

Любимая книга? Такой не оказалось. Хобби? Персональный компьютер! Такой оказался у её лучшей подруги, Элины. Я уже был готов поставить ещё одну зелёную галочку:

– Ты программируешь? Или делаешь сложные вычисления?

Она посмотрела на меня как на отсталого аборигена.

– Зачем? Я не собираюсь убивать на это время. Игры! Например, тетрис, очень интересная головоломка. Не слышал?

К концу дня мы добрались до каменного домика служителя шлюза возле водохранилища. Сейчас, в ожидании сезона дождей, оно было полностью спущено, и домик стоял пустой, но открытый. Пора было греться и перекусить. Пироги и бутерброды лежали у нас в сумках.

Алиса с интересом зашла внутрь. Несмотря на отсутствие хозяина, всё там было образцово-аккуратно, выметено и вычищено до блеска. Как у нас в кадетском корпусе перед визитом высокого начальства из Аврелии. Поразительно было то, что здесь никто и никогда никакого генерала не ждал. Это был просто привычный порядок вещей.

Мой взгляд скользнул по стенам, и на одной из них, прямо над аккуратно заправленной кроватью, я заметил вырезанный в тёмном дереве узор. Он был простым и сложным одновременно: непрерывная линия, петляющая и переплетающаяся сама с собой, не имея ни начала, ни конца. Она образовывала то ли лабиринт, то ли абстрактный цветок, то ли сложнейший узел, который невозможно было развязать, лишь разрубить. Я видел этот символ мельком в книгах майора Торрена – «Незримый узел», один из древних символов сундаров. Говорили, он означает что-то вроде связи всех вещей, скрытую от глаз простую истину, лежащую в основе сложного мира. Я вглядывался в него, пытаясь понять его логику, поймать его ритм, но смысл ускользал, оставляя лишь смутное ощущение чего-то важного и настоящего, чего не хватало в моём собственном мире, полном показной простоты.

– Что ты там уставился? – лениво спросила Алиса, уже сняв туфли. – Какая-то каракуля. Сандеры, наверное, резали, когда им делать было нечего.

Она присела на большую, аккуратно заправленную кровать и вдруг начала расстёгивать пуговицы на своей блузке.

– Жарко. Очень жарко. И я устала. Давай немного здесь отдохнём в прохладе. Полежим… пару часов, – и вдруг полностью сняла блузку.

Я даже отшатнулся. Мысли путались, проносясь от осуждающего «Лиана так точно не сделала бы!» до удивлённого «Зачем такая откровенно-прямая и неумелая попытка соблазнения?». Это было похоже на плохо разученную роль в пьесе, где актёру объяснили суть, но не дали текста. Мой взгляд снова метнулся к загадочному узлу на стене, этому символу какой-то иной, незнакомой мне глубины, а затем – к Алисе, предлагающей примитивную и прямолинейную физиологичность. Бездна между этими двумя мирами показалась мне в тот момент непреодолимой.

Но реагировать надо было.

– Алиса, – сказал я тихо, отводя глаза и делая шаг к двери. – Пойми правильно. Я сторонник старинного принципа «До свадьбы ни-ни». – Моя стратегия заключалась в том, чтобы тянуть время, и этот старомодный, почти ханжеский принцип подходил идеально. – Поэтому извини. Оставлю тебя на этом ложе одну. Как отдохнёшь – позовёшь меня. Я же пойду половлю рыбу здесь в ручье…

Я вышел на яркое солнце, оставив её в прохладной полутьме домика. Сердце моё билось часто и громко, но не от страсти, а от отвращения и жалости. Жалости к ней, к себе, ко всем нам, запертым в этой красивой, просторной и такой тесной клетке условностей и расчётов.

В тот же вечер, сославшись перед родителями на неотложные дела и «крупные недоделки в будущей дипломной работе», я оседлал коня.

– А Алиса? – спросила мать и в её голосе звучала тревога.

– Дам ответ чуть позже, – бросил я уже на ступеньках вагона.

Хотя для себя я всё уже решил. Осталось лишь найти в себе силы убедить в этом всех остальных. Я прискакал на станцию, и сел в подошедший поезд – даже не в отдельный вагон, а в вагон первого класса, и укатил прочь, обратно в Порт-Сандер. Я ехал к Лиане, к Умару и Зарине, к доктору Кассиану и майору Торрену. К тому миру, который был настоящим, пусть и жестоким, пусть и несправедливым, но в котором люди не играли в чужие жизни, а жили своими.