Читать книгу Покойник в тапочках от Dior - - Страница 2

Телефон звонил так, будто его пытали на дыбе. Дребезжащий, истеричный трель старого аппарата, который я в свое время вывез из комиссариата за бутылку дешевого виски, впивался в височные доли, пульсируя в унисон с моим собственным, не в меру буйным сердцебиением. Каждый новый звонок отзывался тупой болью где-то в районе правого глаза. Я лежал на потертом кожаном диване, реликвии семидесятых, в своем апартаменте-студии, что больше походил на лавку старьевщика с амбициями. Башня из книг на прикроватном столике – «Анатомия ядов» рядом с «Философией пьянства» – грозила вот-вот рухнуть, завершив начатое виски дело. Воздух был густым и спертым, пропахшим пылью, коньячным перегаром, табачным пеплом и горьким осадком былых ошибок.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах цвета засохшей крови, лег на пол ослепительным, безжалостным клинком, выхватывая из полумрака плавающие в воздухе пылинки и пятно на ковре – немой свидетель вчерашней одинокой битвы с демонами. Я, Егор Сергеевич Орлов, частный детектив, чья репутация имела стойкий привкус дешевого парфюма и скандала, встречал утро с привычным чувством экзистенциальной тоски и физиологического отвращения к самому себе.

Телефон не умолкал, настойчивый, как зубная боль.

– Орлов, – проскрипел я в трубку, ощущая во рту вкус медной проволоки и распада.

– Егор Сергеевич, вы ещё не испустили дух? – раздался в ответ голос, сладкий, как патока, но с явной стальной прожилкой. Голос, способный разбудить мертвого и усыпить бдительность святого. – А я уж подумала, вы отправились в гости к нашему новому клиенту. К тому, что навеки припаркован в морге.

Марина. Мой личный Цербер в чулках со швом, мой демон-хранитель с дипломом психолога и фигурой, способной вызвать церковный раскол. Двадцать шесть лет от роду, и каждый из них она прожила с интенсивностью, достойной иной целой жизни. Её рыжие волосы – не просто рыжие, это был цвет расплавленной меди и осенней лихорадки, уложенные в безупречную, гладкую волну, которую так и хотелось разрушить. Глаза – не просто «цвета морской волны», это были глубокие, холодные аквамарины, видевшие насквозь все твои жалкие тайны и низменные помыслы. Сегодня, я знал, на ней был тот самый костюм – тёмно-синий, сшитый для неё лично в какой-то таинственной ателье, облегающий её формы так, что это было почти неприлично, отчего её кожа, казалось, светилась изнутри, как перламутр.

– Марина, в моих сутках есть два священных часа, когда я официально не считаюсь трупом. С десяти утра до полудня, – проворчал я, с трудом отрывая голову от засаленной кожи дивана. – И ты, как дьявол из табакерки, выскакиваешь ровно без пяти.

– Дорогой мой шеф, ваше окно возможностей захлопывается с пугающей скоростью. Время – деньги. А у нас, между прочим, труп. Не какой-нибудь подзаборный бомж, а продукт высшей лиги. Отборный экземпляр. Я сел, и мир на мгновение поплыл.

Я заставил себя сесть, и комната на мгновение поплыла, закружилась в вихре похмельного вертиго. По стенам, заставленным книгами, поползли тени.

– Кто? И, что куда важнее, насколько толст тот кошелёк, что за ним стоит?

– Кошелёк, милый Егор, пахнет кожей крокодила и старыми деньгами. Принадлежит очаровательной вдовушке. Аркадий Вениаминович Лютиков. Тот самый антиквар, чья коллекция могла бы осчастливить пару европейских музеев. Нашли его прошлой ночью в его собственном кабинете-сейфе. Участковый, пахнущий дешевой колбасой и самодовольством, отрапортовал о «сердечной недостаточности». Но вдова, красавица Алиса, в это не верит. И хочет нанять самого проницательного детектива в городе.

– И где же он, этот герой? – поинтересовался я, наливая в граненый стакан мутноватой воды из графина, на дне которого лежал одинокий окурок.

– Я с ним разговариваю, – отрезала Марина, и в её голосе послышалась улыбка, хитрая и знающая. – Хватит изображать из себя загнанного пони, Егор Сергеевич. Вы – идеальный кандидат. Во-первых, вы ведь раскрыли то самое «дело о ядовитом зонтике», и ваше имя до сих пор с придыханием произносят в гостиных, где на стенах висят портреты предков с пустыми глазами. Во-вторых, ваша репутация сейчас напоминает помятый смокинг, а значит, вы не станете заламывать цену, сравнимую с бюджетом небольшого государства. И в-третьих, – тут она сделала театральную паузу, – вы знаете толк в старинных безделушках и… ядах. Это же ваша страсть, не так ли?

Чёрт. Она, как всегда, била точно в больную точку. Моя коллекция старинных фолиантов по токсикологии, с гравюрами, детально изображавшими предсмертные муки, была моим тайным срамом и главной страстью. Ирония судьбы – человек, травивший себя годами дешевым алкоголем, коллекционировал трактаты о тысячах способов изящно отправиться на тот свет.

– Что известно? – спросил я, и почувствовал, как по нервным окончаниям пробежался холодок – не страх, а азарт. Предвкушение охоты.

– Всё и ничего. Лютиков восседал в своем кресле, словно уснул, читая Шекспира. Рядом – осколки какой-то статуэтки. Ни следов насилия, ни намёка на взлом. Полиция, разумеется, потирает ладошки, радуясь возможности поставить галочку и забыть. Но Алиса Лютикова клянётся, что её муж был здоров, как турникмен-олимпиец, если тот, конечно, питается икрой и дышит альпийским воздухом. И ещё… – голос Марины понизился до интимного, конспиративного шёпота, – она сказала, что почувствовала, когда зашла в кабинет… «запах горького миндаля».

Миндаль. Сладковатый, обманчивый аромат цианистого калия. Старая, как мир, классика, не оставляющая шансов. Сердце моё не просто ёкнуло – оно сделало сальто назад. Это пахло уже не просто смертью от скуки или разбитого сердца. Это пахло изощренным, умным убийством. И пахло… по-настоящему интересно.

Час спустя, после тщетных попыток смыть с себя липкую паутину похмелья и экзистенциального отчаяния, я стоял на пороге особняка Лютиковых. Мой лучший, хоть и безвозвратно помятый костюм цвета хаки пахнет нафталином и былыми надеждами, а лицо, отражённое в полированной латуни дверного молотка в виде головы горгоны, напоминало ландшафт после бомбёжки.

Особняк был не просто старым – он был древним, как грех, высеченным из тёмно-багрового кирпича, впитавшего в себя сто лет дождей, сплетен и чужих слёз. Готические окна с переплётами, похожими на паутину, смотрели на меня слепыми глазами, а каменные химеры на водосточных трубах застыли в немом злорадном смехе. Он возвышался над увядающим садом, полным спутанных кустов самшита и поникших роз, как надменный аристократ, взирающий на нищего.

Дверь открыла не прислуга, а она сама. Алиса Лютикова. И мир на мгновение замер. Если Марина была воплощением огненной, острой стихии, то эта женщина была её полной противоположностью – тихим, холодным и прекрасным затмением. Высокая, почти воздушная, с платиновыми волосами, убранными в дерзкий простой пучок, из которого на шею, тонкую и изящную, выбивались две безупречные прядки. Её лицо было работой гениального скульптора – высокие скулы, прямой нос, губы естественного нежно-розового цвета, столь соблазнительные в своей незавершённой улыбке. Но главным были глаза – огромные, цвета дождливого петербургского неба, полные влажной, бездонной печали, в которой, однако, угадывалась стальная нить. Ей нельзя было дать больше двадцати пяти, но взгляд выдавал опыт, не по годам обширный. На ней было чёрное платье – простой фасон, дорогая ткань, облегавшее её тело с таким смущающим знанием анатомии, что оно было одновременно и саваном, и вечерним нарядом. Траур никогда не выглядел столь соблазнительно.

– Вы… детектив Орлов? – её голос был тихим, бархатным, с лёгкой, искусно подобранной дрожью. Шёлковый платок для слёз в миниатюре.

– К вашим услугам, – кивнул я, переступая порог в иной мир, где скорбь пахла деньгами.

Внутри запах ударил в ноздри – сложный, многослойный букет: старый воск для паркета, сладковатый ладан, призванный отгонять злых духов, и тяжёлый, густой аромат денег. Не тех, что пахнут новенькими купюрами, а старых, успевших побывать в чужих портфелях, пропитавшихся тайнами и пороком. Они витали в прохладном воздухе, оседали на золочёной лепнине в виде виноградных лоз, смотрели со стен с полотен, где тёмные глаза предков следили за каждым твоим движением.

Мы прошли в гостиную, где в позолоченном кресле, словно трон занимая, меня поджидала Марина. Её рыжая голова была склонена над планшетом, но я почувствовал её взгляд, словно укол булавки: «Ну что, повёлся, старый циник?».

– Алиса Викторовна, – начала Марина, отрываясь от экрана, её голос был деловитым и резким, как скальпель, вскрывающий эту благоговейную тишину, – будьте так добры, повторите для Егора Сергеевича всё с самого начала. И не забудьте про… тапочки. Он обожает пикантные детали.

– Тапочки? – я поднял бровь, делая вид, что это меня удивляет.

Вдова сделала паузу, её пальцы с идеальным маникюром погладили жемчужное ожерелье на шее. Грустная, почти невесомая улыбка тронула её губы.

– Аркадий был перфекционистом до мозга костей. Даже в частной жизни, в этих стенах, он был безупречен. Эти тапочки… – она чуть заметно вздохнула, – он заказывал их у личного сапожника Дома Dior в Париже. Это была его слабость. И… он был в них, когда его нашли. Это так на него похоже. И так… чудовищно неестественно.

Её рассказ был гладким, как отполированный агат. Стандартная история любви, ужина и внезапной тишины. Муж в хорошем настроении, лёгкий ужин, телевизор, затем он удалился в кабинет. Она, уставшая, ушла спать. Проснулась от гнетущей тишины, зашла и обнаружила его. Полиция. Шок.

– А запах? – встрял я мягко, не сводя с неё глаз. – Горького миндаля?

Она вздрогнула, словно от прикосновения холодного лезвия. Её серые глаза расширились, на мгновение в них мелькнул неподдельный, животный ужас.

– Да… Сладковатый, горький. Он витал в воздухе, как призрак. Но полиция… они сказали, что это могло померещиться. От горя.

– Статуэтка? Амур?

– Аркадий обожал её. Работа французского мастера, всегда стояла на столе. Я не знаю… Может, он задел её рукой, когда ему стало плохо… – она отвела взгляд, и её пальцы снова потянулись к жемчугу, сжимая его так, что костяшки побелели. Слеза, навернувшаяся на ресницу, казалась настоящей. Но в этом доме всё могло быть иллюзией.

Марина встретилась со мной взглядом и едва заметно качнула головой: «Ложь. Всё – ложь».

– Можно осмотреть кабинет? – попросил я.

Кабинет встретил нас стерильным, вымороженным молчанием. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, ложился на паркет холодными прямоугольниками, выхватывая из полумрака бесценный хлам, которым был устлан этот храм мамоны. Воздух был чист, смертоносный аромат миндаля выветрили. Всё было расставлено по линеечке, каждая безделушка на своём месте. Слишком идеально. Слишком чисто.

Я опустился на колени, чувствуя, как старые кости негодуют, и начал изучать паркет вокруг того самого рокового кресла. Полировка была безупречной, зеркальной. И тут мой глаз, замыленный годами и алкоголем, но не утративший охотничьего инстинкта, зацепил крошечный, не больше ногтя, обломок. Он блеснул, притаившись в щели между тёмным дубом и массивным плинтусом. Я извлёк его пинцетом. Это был не фаянс и не фарфор. Это был кусочек слоновой кости, искусно вырезанный в форме миниатюрной, ажурной ракушки. Изысканный, хрупкий, явно часть чего-то большего.

– Нашёл сокровище? – наклонилась Марина, её рыжие волосы почти коснулись моего виска, пахнули дорогим шампунем и тайной.

– Не знаю, – буркнул я. – Но это не от амура.

Я поднял взгляд, сканируя полки. Среди сокровищ одна бархатная подставка была пуста. На тёмно-синем бархате, присыпанном пылью, отчётливо виднелся силуэт – не круглый, а продолговатый, с небольшим углублением посередине, словно от основания раковины.

– Алиса Викторовна, – я повернулся к вдове, застывшей в дверях, как прекрасное приведение, – что обычно стояло здесь?

Она медленно подошла, её бледное лицо выражало лёгкую, подобающую моменту растерянность.

– О… это была шкатулка. Старинная, инкрустированная, в форме морской раковины. Аркадий приобрёл её недавно на закрытом аукционе в Венеции. Она была его новой страстью… Но куда она делась?..

Шкатулка в форме раковины. И у меня в пробирочном пакетике лежал её фрагмент. Значит, кто-то не просто разбил амура. Кто-то унёс или вскрыл шкатулку. И, возможно, именно это и стало причиной всей этой изящно подстроенной трагедии.

Я перевёл взгляд с лица вдовы – прекрасной, печальной маски, скрывающей Бога знает что, – на живое, умное лицо Марины, уже полное азарта охоты. Потом снова на зияющую пустоту бархатной подставки.

Дело начинало обретать не просто вкус, а сложный, многослойный аромат. И пахло оно отнюдь не миндалём. Пахло старым предательством, дорогими духами, женской ложью и холодной сталью. Кто-то в этом доме сыграл в очень изощрённую игру, прикрывшись телом стареющего коллекционера. И я начинал подозревать, что игроков здесь было куда больше, а ставки – неизмеримо выше, чем я мог предположить.

Игра, чёрт возьми, началась. И я уже чувствовал её сладкий, ядовитый привкус на языке.