Читать книгу Покойник в тапочках от Dior - - Страница 4

Мастерская Леонида Фарнсворта ютилась там, где город Ньюкберри окончательно сдавался, переходя в царство ржавых теней, разбитых стёкол и призраков ушедшей индустриальной эпохи. Заброшенная ткацкая фабрика «Красный Октябрь» – ирония судьбы, чёрт побери, – высилась подобного гигантскому, изъеденному проказой и временем зверю, вперяя в свинцовое небо сотни пустых, слепых глазниц. Хлёсткий осенний дождь, наконец-то обрушившийся на город, превратил подъездную дорогу в месиво из жирной грязи, осколков кирпича и горькой ностальгии.

Я припарковал свою «Волгу» ГАЗ-24, пятнистую, как шкура заболевшего леопарда, и с тоской посмотрел на хлюпающее месиво, в котором без следа утонул бы не только котёнок, но и неосторожный детектив, не рассчитавший сил.

– Ты абсолютно уверена, что твой гений – не серийный маньяк, коллекционирующий скелеты любопытных посетителей? – пробурчал я, глядя, как Марина с невозмутимым видом поправляет капюшон своего плаща цвета спелой, почти черной вишни.

– О, он стопроцентный маньяк, – весело парировала она, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. – Но только в области механики и прикладного искусства. Его сознание – это викторианский лабиринт с ловушками, и я слышала, что несколько когнитивных психологов, пытавшихся его картографировать, теперь тихо радуются жизни в уютных палатах с мягкими стенами. Но он единственный, кто сможет прочесть историю вашего кусочка кости, как открытую книгу.

Мы пробрались внутрь через разваленный проём, где когда-то висела массивная дверь. Внутри нас окутал воздух, густой и спёртый: запах влажной пыли, прогорклого машинного масла, озона от искрящей где-то проводки и ещё чего-то неуловимого – стойкого аромата одиночества и неукротимой, всепоглощающей идеи. Пространство фабрики было огромным, собором тьмы, где колоннами стояли станки-призраки, а высокий потолок терялся в тенях. Мрак кое-где пронзали причудливые лучи света из непонятных источников – то ли от самодельных светильников, то ли от дыр в крыше. В воздухе висело негромкое, навязчивое жужжание, поскрипывание и щелчки, будто фабрика-призрак, не в силах смириться со смертью, всё ещё продолжала свою бессмысленную работу в мире теней.

И там, в самом сердце этого царства хаоса, сиял один-единственный оазис разума. Огромный стол, грудастый, как старый броненосец, был завален кипами пожелтевших чертежей, искрящимися микросхемами, дымящимися паяльниками и частями каких-то невероятных, футуристических механизмов. А за столом, освещённый зелёным светом настольной лампы с абажуром из потемневшей, покрытой патиной бронзы, сидел он.

Леонид Фарнсворт. Лет пятьдесят, но выглядел он на все сто, и все сто – прожитыми в бешеном темпе. Его длинные, седые, похожие на паутину волосы были собраны в неопрятный хвост, из которого выбивались непокорные пряди, торчащие во все стороны, словно лучи одуванчика, попавшего в бурю. Очки в толстой, роговой оправе съехали на кончик длинного, испещрённого морщинами носа, за которым прятались пронзительные, невероятно живые и молодые глаза цвета весеннего неба после грозы. Он был облачён в заляпанный маслами, кислотными пятнами и следами вчерашнего ужина халат, под которым виднелась клетчатая фланелевая рубашка. Его руки – длинные, с тонкими, почти пианистическими пальцами, изуродованными старыми шрамами, свежими ожогами и въевшейся грязью – с невероятной нежностью перебирали крошечную, блестящую шестерёнку.

– Марина! Богиня хаоса и прекрасного безумия! – его голос скрипел, как несмазанные шестерёнки в старом механизме, но был полон искренней, почти детской радости. – Принесла мне новую игрушку, чтобы порадовать старика?

– Нечто куда более увлекательное, Леонид, – одарила его своей самой ослепительной улыбкой Марина, подходя и с лёгкостью целуя в щёку. – Настоящую загадку. Пасьянс из кости и смерти.

Фарнсворт перевёл свой пронзительный взгляд на меня. Его глаза, увеличенные стёклами очков, сузились, сканируя, оценивая, словно разбирая на составляющие.

– А этот господин? Ваш телохранитель? Или… источник неприятностей? От него пахнет старыми книгами, дешёвым виски и неразрешёнными дилеммами. Очень специфический букет.

– Егор Орлов. Частный детектив, – буркнул я, чувствуя себя неловко, как гимназист на экзамене у сумасшедшего, но гениального профессора.

– Детектив! – Фарнсворт фыркнул, и его усы задрожали. – Ищете улики? Преступников? Какая потрясающая, трогательная банальность! Истинные же преступления, молодой человек, совершаются против гармонии, против самой механики мироздания! Вот, смотрите! – Он ткнул обожжённым пальцем в хитрый латунный механизм, похожий на внутренности редкого насекомого. – Это – душа, нет, сердце музыкальной шкатулки, рождённой в 1893 году в мастерской Жюля Брукмана! И знаете, что сделал какой-то бездарный вандал? Залил в её тончайшие каналы сургуч! Это ли не самое чудовищное преступление против красоты?!

Я молча, как полагается в храме, достал из внутреннего кармана пиджака прозрачный доказательственный пакетик и положил его на единственный свободный пятачок стола, по соседству с аккуратно выбеленным черепом какого-то мелкого грызуна, исполнявшего роль пресс-папье.

Фарнсворт умолк. Его болтовня оборвалась на полуслове. Взгляд, острый и цепкий, прилип к крошечному фрагменту. Он снял очки, протёр их запачканным в масле подолом халата, снова водрузил на нос и, достав из недр своего рабочего облачения лупу с мощной подсветкой, склонился над находкой, почти касаясь её носом.

Тишина длилась минуту, потом другую. Внутри этого царства мастера было слышно только, как завывает ветер в гигантских трубах, с потолка капает вода, отбивая ритм абсурдного танго, и тихо поёт в своих проводах электричество.

– О… – наконец прошептал он, и его голос дрогнул. – О-о-о… Боже мой. Да вы принесли мне… не просто обломок. Вы принесли мне слово из целой поэмы, написанной смертью и искусством.

– Вы можете что-то сказать? – нетерпеливо выдохнула Марина, её пальцы сжимали край стола, выдавая внутреннее напряжение.

– Тихо! – рявкнул Фарнсворт, не отрывая взгляда от лупы. – Я веду диалог с гением минувших эпох… Это… это не просто кусок кости. Это фрагмент сложнейшего механизма. Видите резьбу? Она не декоративная. Это… зубцы. Часть миниатюрного передаточного механизма. Слоновая кость, работа высочайшего класса. Чувствуется рука французского мастера. Конец XVIII – начало XIX века. Невероятно тонко, чертовски изящно.

– Это от шкатулки? – уточнил я, чувствуя, как в груди замирает предвкушение.

– От шкатулки? – Фарнсворт фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что им можно было бы отравиться. – Детектив, вы потрясающий профан! Это не от «шкатулки». Это от механической табакерки-головоломки, табакерка с секретом. Редчайший, дьявольски сложный артефакт! Их создавали для… ну, для избранных, – он многозначительно поднял бровь, – для хранения вещей, которые лучше бы никогда не видеть солнечного света. Секретных договоров, ядов, планов переворотов, ключей от альковов королев… Открывалась она не просто щелчком. Требовалась последовательность. Надавить здесь, провернуть там, сдвинуть этот рычажок… А иначе…

– А иначе? – не удержалась Марина, её голос стал тише, почти шёпотом.

– А иначе срабатывала встроенная защита. Либо механизм навеки запирался, хороня секрет в своём чреве, либо… содержимое приходило в негодность. Струйка кислоты, например, растворяющая документ. Или поддельное дно выдвигалось, а настоящее, с тайником, оставалось недвижимым. Эта штука, – он почти с нежностью ткнул длинным пальцем в обломок, – это часть внутреннего замкового механизма. Её не аккуратно вскрыли. Её сломали. Грубой силой. Варвары! Филистимляне!

Мир вокруг меня поплыл, закружился в вихре новых вопросов. Механическая табакерка-головоломка. Не просто изящная безделушка. Значит, кто-то ворвался в кабинет Лютикова с чёткой целью. Искал нечто конкретное, нечто, спрятанное так надёжно, что пришлось крушить уникальный антиквариат, не считаясь с его ценностью.

– Можно ли восстановить, как она выглядела? – спросил я, чувствуя, как кровь с новой силой застучала в висках.

– По этому огрызку? – Фарнсворт язвительно усмехнулся, и его усы затряслись. – Вы просите меня по обломку когтя воссоздать портрет саблезубого тигра, его повадки и меню на последний ужин. Но… – он воздел палец, и его глаза, горящие синим огнём за стёклами очков, метнули на меня искру чистого, неудержимого азарта. – Но я могу совершить попытку. У меня есть… кое-какие фолианты. Оставьте мне этот осколок на ночь. И ваши телефоны. Если мои чертята что-нибудь откопают…

– Чертята? – переспросил я, почувствовав лёгкий холодок вдоль позвоночника.

– Да вон же они! – Фарнсворт махнул рукой в густой полумрак за пределами круга света.

И лишь теперь я разглядел, что в глубине мастерской, среди груд металлолома и проводов, копошились, щёлкали реле и что-то паяли три… создания. Ростом не более метра, собранные из блестящей латуни, полированного дерева и тусклой стали, с фотоэлементами вместо глаз и щупальцами-манипуляторами. Они издавали тихое, похожее на стрекот механическое жужжание и переговаривались между собой писками и щелчками, словно настоящая инфернальная канцелярия.

– Мои верные ассистенты, – с отеческой гордостью произнёс Фарнсворт. – Абаддон, Вельзевул и Асмодей. Да, черти. Но работники от бога.

Мы оставили его в его безумном царстве, склонившимся над пожелтевшими чертежами и что-то бормочущим своим механическим «помощникам». На улице дождь лил с такой силой, будто хотел смыть город в канализацию. Мы промокли до нитки, едва добежав до машины, и теперь в салоне пахло мокрой шерстью, хотя никаких собак у меня не водилось – это был запах старого салона, влажной одежды и лёгкой паники.

Марина, сбросив плащ, оказалась в том самом облегающем тёмно-синем платье, которое теперь, прилипнув к коже, откровенно обрисовывало каждую линию, каждую округлость её тела. Капли дождя, словно крошечные бриллианты, застряли в её огненно-рыжих волосах, и когда она повернула голову, они рассыпались по коже, оставляя влажные следы на шее и декольте.

– Ну что, шеф? – она повернулась ко мне, и в тесном, наполненном паром от дыхания салоне её близость стала вдруг осязаемой, почти физически давящей. Тёплый, влажный воздух между нами казался густым и сладким. – Табакерка-головоломка. Значит, кто-то искал нечто чрезвычайно важное. И, весьма вероятно, нашёл.

– И, весьма вероятно, это «нечто» и стало причиной смерти Лютикова, – мрачно добавил я, с силой поворачивая ключ зажигания. – Может, он застал вора с поличным? Или… может, он сам пытался её вскрыть впервые и что-то пошло не так? Сработала та самая защита?

– Яд? – предположила Марина, и её глаза расширились, в них отразилась та же догадка, что сверлила и мой мозг. – Представь: изящная табакерка с потайным отделением для яда. Он её вскрывает, ошибается в последовательности, ломает хрупкий механизм, и… облачко цианистого пара бьёт ему прямо в лицо. Отсюда и запах миндаля в кабинете.

Мысли в моей голове закрутились в адском карусельном вихре, высекая искры из осколков фактов и домыслов. Версия с табакеркой обретала зловещую, отточенную логику. Но это порождало новые, ещё более тёмные вопросы. Кто, чёрт возьми, унёс сам механизм, этот изящный саркофаг для тайны? Что в нём хранилось, помимо призрака яда? И какое место в этом абсурдном балете занимал разбитый амур, этот крылатый свидетель?

– Нам нужен Волков, – прорычал я, выезжая на пустынную, промокшую насквозь трассу, где фары выхватывали из тьмы лишь блестящие от дождя асфальт и ощетинившиеся обочины. – Нужно вскрыть его, как консервную банку. Узнать, в курсе ли он был насчёт табакерки. И копнуть его «утешения» поглубже, до самого гнилого дна.

– Думаешь, он наш человек? – Марина повернулась ко мне, и в свете приборной панели её лицо было похоже на маску из света и теней. – Ревнивый любовник, который в перерывах между постельными утехами решил прихватить антикварный раритет?

– Не знаю, – честно ответил я, сжимая руль, кожа которого была холодной и влажной, как кожа утопленника. – Но он ведёт себя с той наглой уверенностью, которая бывает либо у невиновного идиота, либо у очень умного убийцы, который уже придумал алиби на три года вперёд. И его «поддержка» вдовы слишком стремительна, слишком… аппетитна.

Дождь яростно барабанил по крыше, превращая салон в изолированную капсулу, звуконепроницаемый кокон, где наши голоса и дыхание казались неестественно громкими. Марина откинула голову на подголовник, обнажив длинную, изящную линию шеи, по которой медленно скатывалась капля воды, исчезая в тенях декольте. Её рыжие ресницы, потемневшие от влаги, лежали на щеках, как мокрый шёлк. Я смотрел на уходящую вперёд мокрую ленту асфальта, но боковым зрением видел её профиль – острый, как клинок, подбородок, чувственный, слегка приоткрытый рот, упрямый изгиб бровей, за которым скрывался ум, способный на самые рискованные и блестящие комбинации.

– Знаешь, Егор, – её голос прозвучал тихо, почти призрачно, нарушая гипнотический ритм дождя. – Иногда мне кажется, что ты – единственный трезвый человек в этом городе сумасшедших актёров. Все они играют выдуманные роли – безутешная вдова, преданный друг, эксцентричный гений. А ты… ты просто пытаешься собрать рассыпавшийся пазл, который никто, в глубине души, не хочет видеть целым.

Её слова, оброненные с непривычной, почти уязвимой интонацией, пронзили меня глубже, чем следовало. В них слышалась странная, не свойственная ей нежность, замешанная на общей усталости от этой паутины лжи. Я почувствовал внезапный, острый, почти физический импульс – резко дернуть руль, заглушить мотор в этом кромешном мраке, повернуться к ней, схватить её за плечи и… Но я не сделал этого. Потому что в этот самый миг, как по заказу какого-то злобного режиссёра, оглушительно зазвонил мой телефон. На дисплее, ярком и безжалостном, светилась лаконичная, леденящая душу надпись:

«НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ».

Я с силой тыкнул кнопку громкой связи, и салон наполнился шипением эфира.

– Орлов, – бросил я в микрофон.

В ответ донеслось лишь тяжёлое, хриплое дыхание, а затем – шёпот. Тихий, срывающийся, настолько пропитанный голым, животным ужасом, что мурашки поползли по моей спине ледяными сталактитами.

– Детектив… Это Гликерия… Экономка… Ради Бога… Оставьте это дело… Он… он всё видит. Он вас найдёт. Он всех найдёт… Она… она не та, за кого себя выдаёт… Амур… смотрите на амура… В глазах… в глазах…

Раздался глухой, костяной удар, словно череп ударился о мраморный пол, и на этом – оглушительная, всепоглощающая тишина. Связь мертвенно оборвалась.

Я резко, почти инстинктивно, вывернул руль и замер на обочине, в кромешной тьме, под аккомпанемент все того же безразличного ливня. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Марина сидела, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья, её глаза были огромными, в них читался тот же леденящий ужас.

– Гликерия, – выдохнула она, и её голос дрогнул. – Её… её ударили. Прямо во время разговора.

Я уставился в непроглядную тьму за лобовым стеклом, на залитое дождем шоссе, ведущее в никуда. Кто-то только что совершил роковую ошибку. Кто-то смертельно напуганный и оттого смертельно опасный показал свои клыки, почуяв угрозу.

Они думали, что мы просто играем в детектив, терпеливо складывая пазл. Но они не понимали одной простой вещи – я люто ненавижу, когда чужие пазлы складываются в картину с моим собственным, бездыханным телом в самом центре.

Дело перестало быть интеллектуальным упражнением. Оно превращалось в триллер. И я чувствовал своим детективным нюхом, пропитанным дешёвым виски и дорогим цианидом, что самый острый, самый кровавый момент был ещё впереди. И пахнуть он будет не миндалём, а порохом, свежей кровью и страхом тех, кто сейчас чувствует себя в безопасности.