Читать книгу Покойник в тапочках от Dior - - Страница 3

Особняк Лютикова не просто молчал – он затаил дыхание. Молчание здесь было не отсутствием звука, а отдельной, давящей субстанцией, густой, как сироп, и холодной, как мрамор надгробий. Казалось, стены, насквозь пропитанные ароматами выдержанного коньяка, дорогих сигар и чужих, тщательно похороненных секретов, вот-вот сорвутся в шепот. Но они хранили ледяное молчание, как подневольные свидетели, купленные за бесценок. Моя находка – тот самый крошечный, порочный осколок слоновой кости – лежала в прозрачном пакетике и жгла мне карман, словно раскалённый уголёк. Это был ключ. Пока ещё не от двери, но от одной из многочисленных потайных щелей в этой стене лжи.

Алиса Лютикова скользнула перед нами обратно в гостиную, где из зева исполинского камина, больше похожего на врата в преисподнюю, пахло холодным пеплом и тлением былых огней. Она двигалась с той самой потусторонней грацией, какая бывает у балерин или опытных отравительниц, её чёрное платье, сшитое, по всей видимости, из самой тьмы, лишь шелестело о ворс персидского ковра, чьи витиеватые, кроваво-бордовые узоры клубились под ногами, словно спирали безумия.

– Выпьете? – её голос прозвучал как удар хрустального колокольчика о мраморный пол – звонко, но с трещиной. – Коньяк был… страстью моего мужа.

«И, судя по всему, его палачом», – пронеслось у меня в голове, но вслух я лишь вежливо пробормотал: «В такую гробовую рань? Пожалуй, я предпочту кофе. Если не затруднит».

Марина, устроившись в громоздком кресле, напоминавшем трон османского султана, уже запустила свои щупальца в цифровой океан, скользя пальцами по экрану планшета. Её рыжие волосы, настоящее пламенное заблуждение, яростно контрастировали с удушающей, сумрачной роскошью комнаты. Она впитывала всё: слова, паузы, нервный вздох, дрожь ресниц – всё было для неё данными для ввода.

– Алиса Викторовна, – начала Марина, не отрывая взгляда от вдовы, – давайте отбросим светские условности. Полиция поставила жирный крест. Что, кроме этого запаха, заставляет вас сомневаться в их… компетенции?

Вдова опустилась на диван, обтянутый тёмно-бордовым бархатом, в который, казалось, впитались тени всех когда-то произнесённых здесь слов. Её движения были отточены до автоматизма, будто она репетировала эту роль перед зеркалом долгими ночами. Она сплела тонкие, почти прозрачные пальцы – пальцы пианистки или аристократической воровки, – и огромный сапфир в её кольце вспыхнул тёмным, зловещим огнём, как глубинное море, хранящее свои тайны.

– Аркадий… был рабом режима, – начала она, глядя сквозь нас, в какую-то точку на стене, где висел портрет её покойного мужа кисти какого-то модного мазилы. – Точность швейцарского хронометра. Спать – в одиннадцать. Подъём – в семь. Никаких проблем с сердцем. Он боялся врачей панически, но раз в год летал в Цюрих, словно на исповедь, и возвращался с заключением, чистым, как слеза младенца. Последнее было три месяца назад. Идеально. А этот запах… – она содрогнулась, и это содрогание показалось настолько подлинным, что стало подозрительным, – я не сошла с ума. Он был.

– А что вы скажете о статуэтке? И об исчезнувшей шкатулке? – встрял я, демонстративно доставая пакетик с осколком. – Вы абсолютно уверены, что не заметили её пропажи сразу?

Её серые глаза, всего секунду назад наполненные влажной дымкой, метнулись на меня, и в их глубине, как лезвие кинжала из-под складок шелка, блеснуло нечто жёсткое, расчётливое, абсолютно чуждое горю.

– В тот вечер… перед тем, как уйти, я зашла к нему пожелать спокойной ночи. Шкатулка была на месте. Я помню это совершенно отчётливо, потому что свет от настольной лампы падал на неё, и перламутр играл, как лунная дорожка… Она была омерзительно прекрасна.

– И что же хранилось внутри? – вкрадчиво спросила Марина, её голос приобрёл медовые, интимные обертоны, которыми так удобно буравить чужие защиты.

Алиса сделала паузу, и я уловил, как под идеальной линией её челюсти напряглась тонкая мышца. Знак. Маленькая, но предательская трещина в фасаде.

– Я не знаю. Аркадий никогда не допускал меня в эту свою маленькую тайну. Говорил, что некоторые вещи должны оставаться за закрытыми дверями. Даже между супругами.

Слишком много закрытых дверей для одного дома. Покойник со своими тайниками, исчезнувшая шкатулка, разбитый бог любви… и вдова, от которой пахло не слезами, а дорогим парфюмом с нотами ночного жасмина и чего-то тёплого, кожного, животного, сродни запаху постели после страстной ночи.

Кофе внесла женщина, чьё присутствие было таким же неотъемлемым атрибутом этого дома, как и запах смерти. Немолодая, с лицом, иссечённым морщинами, словно картой всех пережитых здесь трагедий, и облачённая в строгое серое платье, напоминающее монашескую рясу. Она расставила фарфоровые чашки с таким видом, будто совершала погребальный обряд. Её имя – Гликерия – прозвучало сухо и коротко, как щелчок замка.

Пока мы пили кофе – густой, как жидкая тьма, и горький, как правда, – я решил нанести удар с другой стороны.

– Алиса Викторовна, простите за бестактность, но… круг общения вашего мужа? Враги? Крупные долги? Может, недавние сделки, которые пахли скандалом крепче, чем этот ваш миндаль? Кто-то, кто мог бы желать ему… не просто смерти, а исчезновения именно той шкатулки?

Улыбка, тронувшая её идеальные губы, была шедевром сценарного мастерства – до краёв наполненной печальной мудростью и фатальным принятием. Казалось, она черпала вдохновение в трагедиях древнегреческих героинь.

– Егор Сергеевич, мой муж был не просто антикваром. Он был хищником, коллекционирующим вымерших динозавров в мире, где все давно превратились в ящерок. Его жизнь – это перманентный конфликт, дуэль на шпагах из слоновой кости. Каждый лот в этих витринах, – её изящный жест очертил пространство, полное мёртвого блеска, – кем-то неистово желаем. За каждый заплачено не только деньгами, но и… чьими-то сломанными судьбами. Он был блестяще беспощаден в сделках. Обонял слабость за версту. Но чтобы кто-то возжелал его убить… – она сделала театральную паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, и отхлебнула кофе. Её губы, полные, мягкие, с едва заметным перламутровым блеском, прикоснулись к фарфору, и мне показалось, что это единственное подлинное прикосновение ко всему, что происходило в этом доме. Прикосновение к чему-то реальному, пусть и к чашке.

Внезапно тишину, густую, как кисель, разрезали шаги – отрывистые, чёткие, властные. Звук дорогих кожаных ботинок по дубовому паркету, не скрывающий, а подчёркивающий своё право на вторжение. Дверь в гостиную распахнулась без предупреждения, и в проёме возник мужчина. Высокий, с плечами регбиста, узкими бёдрами и осанкой, выдававшей либо военного, либо олигарха. Лет сорока пяти, с лицом, высеченным из гранита резкими, несуетливыми чертами, с упрямым, тяжёлым подбородком. Его волосы с благородной проседью были коротко стрижены, а взгляд холодных, как январская Нева, голубых глаз мгновенно оценил обстановку, вынес вердикт мне – «мусор», а на Марине задержался с откровенным, почти физиологическим интересом, словно он прикидывал, как эта дорогая вещица будет смотреться в его личной коллекции.

– Алиса, я услышал голоса… – он оборвал фразу, увидев нас. – Я не знал, что у тебя гости.

– Дмитрий, – Алиса заметно напряглась, и её пальцы снова сжали сапфир, – это детектив Орлов и его помощница, Марина. Они… помогают мне разобраться в некоторых деталях.

– Разобраться? – мужчина изогнул изящную бровь. – Я был уверен, всё предельно ясно. Сердце. У Аркадия всегда был мотор с дефектом, он просто тщательно это скрывал, как и всё остальное.

– Дмитрий Волков, – отрезал он, кивнув мне с той брезгливой вежливостью, что хуже прямого оскорбления. – Друг семьи. И партнёр покойного в нескольких… начинаниях.

Его рукопожатие было сухим, твёрдым, с отточенным, чуть избыточным давлением, демонстрирующим силу. От него пахло дорогим древесным одеколоном, кожей сиденья личного автомобиля и несомненной, непреклонной властью. Становилось ясно – этот человек привык не просить, а брать. И смерть Лютикова была для него не утратой, а досадным административным сбоем, который нужно было быстро устранить.

– Господин Волков, – встряла Марина, сияя стерильной, ослепительной улыбкой, за которой скрывалась сталь. – А вы присутствовали в особняке в тот вечер?

Волков нахмурился, и его взгляд стал ещё холоднее.

– Нет. У нас с Аркадием была деловая встреча днём. Вечером я был на другом конце города, на ужине, который легко подтвердить. Проверьте, если ваша профессия обязывает вас к подобным вещам. – Его тон не оставлял сомнений: проверка его алиби приравнивалась к святотатству.

Он повернулся к Алисе, и в его взгляде, в лёгком наклоне головы, проступила та самая, отточенная годами близость, что прошибает любые условности. Фальшивые или настоящие – вот в чём вопрос.

– Алиса, дорогая, тебе не стоит так истязать себя. Всё кончено. Теперь нужно думать о будущем. О нашем будущем.

И в этих словах, в этом интимном тоне, было столько права собственности, что не оставалось сомнений – «старый друг семьи» давно и прочно занял место в сердце и, вероятно, в постели молодой жены. А классический любовный треугольник – самая древняя и надёжная пружина для убийства. Особенно когда одна из вершин начинает мешать геометрии счастья.

Волков, пробыв ровно столько, чтобы продемонстрировать своё главенство, удалился, бросив на нас с Мариной последний, обещающий взгляд. После его ухода гостиная погрузилась в гнетущую тишину, будто выдохнув с облегчением.

– Влиятельный покровитель, – констатировала Марина, не отрываясь от экрана, где она, я был уверен, уже пробивала его через все мыслимые и немыслимые базы. – И он явно к вам не равнодушен, Алиса Викторовна.

Та покраснела. Нежный, девичий румянец затопил её щёки, и это было первое искреннее, не пропущенное через фильтр скорби, проявление эмоций. Неловкость? Стыд? Или тайная страсть?

– Дмитрий… он всегда был нашей опорой. И для Аркадия, и для меня, – прошептала она, и в этом «нашей» слышалось что-то безвозвратно утраченное.

«И теперь эта опора стала исключительно вашей, дорогая. Надеюсь, она не обрушится вам на голову», – ядовито подумал я.

Мы закончили кофе, чей вкус теперь отдавал горечью чужих тайн, и, получив контакты, покинули особняк. За тяжелой дверью мир снова зашумел, запахло свободой и надвигающимся, очищающим дождём. Я сделал глубокий вдох, вымывая из лёгких запах ладана и лжи.

– Ну что, шеф? – Марина закурила тонкую сигарету, и ветер играл её огненными волосами. – Банальная история? Ревнивый любовник, убирающий мешающего мужа с пути к телу, сердцу и капиталам?

– Слишком примитивно, – я помотал головой, доставая пакетик с обломком. Он лежал на ладони, беззащитный и многоречивый. – Слишком пахнет дешёвым романом. А здесь пахнет миндалём, пропавшей шкатулкой и чем-то ещё.

– Чем? – в её глазах вспыхнули любопытные огоньки.

– Страхом. Глубинным, животным. Ты не видела? Алиса не просто играет вдову. Она заперта в клетке собственного ужаса. Не перед смертью мужа, а перед чем-то другим. И этот Волков… он не просто партнёр или любовник. Он что-то знает. Или чего-то боится сам.

– Знает, что было в шкатулке? – предположила Марина, выпуская дым колечком в сырой воздух.

– Возможно. Или знает, что будет, если это «что-то» попадёт не в те руки. – Я подбросил пакетик, и крошечная ракушка кувыркнулась в прозрачной ловушке. – Нам нужен специалист. Не просто искусствовед, а алхимик, который читает историю по царапинам на кости и шепчу перламутра.

Марина ухмыльнулась, и в её улыбке было что-то дьявольское.

– У меня как раз есть на примете один тип. Гений и пьяница. Живёт в логове на территории старой ликёро-водочной фабрики. Считает, что каждая вещь имеет душу, а чаще – кровавую историю. Он будет в восторге от нашего визита.

– Тогда в путь, – сказал я, чувствуя, как знакомый азарт начинает жечь жилы, разгоняя остатки вчерашнего отравления. – Но сначала заедем ко мне. Нужно сменить пиджак. Этот начинает впитывать чужие грехи, а они, знаешь ли, плохо сочетаются с моими собственными.

Дождь, собиравшийся всё это время, наконец обрушился на город, застилая его серой, стучащей пеленой. Город Ньюкберри замер, приглушённый и податливый. А я знал одно: смерть Аркадия Лютикова в его диоровских тапочках была лишь увертюрой. Следующий акт обещал быть куда более грязным, кровавым и цинично ироничным. В конце концов, какая разница, в чём ты встретил свой конец? Важно, какой хаос ты оставил после себя. А Лютиков оставил после себя гремучую смесь из страсти, алчности, высокого искусства и низменного яда.

И мне, Егору Орлову, частному детективу с подмоченной репутацией и щемящей пустотой в карманах, предстояло в этом хаосе либо найти истину, либо окончательно в нём потонуть. Шансы, как всегда, были пятьдесят на пятьдесят.