Читать книгу Охота на ведьму - - Страница 1

Свеча догорала, но света не хватало. Марена думала, что это рубеж. В круге из мелких камней лежали горькие травы, свечи, белая ткань, запачканная кровью; ладонь отказывалась слушаться. Ветер принес запах сырой земли и копоти – не совсем то, что бывает в загробной сказке, а совсем реальный, густой запах дерева. Она сжала губы, выдохнула, и мир порвался.

Набережная выглядела иначе в XXI веке. Брусчатка – ровная, отшлифованная машинами и дождём. По краю реки ползли стеклянные фасады, неон мерцал в воде, камеры на углах ловко выхватывали отражения. Марена – в обгоревшей рубахе, с волосами, слипшимися кровью и влагой, – выпала из щели времени прямо на эту современность: холодный свет, трупный блеск рекламных панелей и одиночные прохожие, перемигивающиеся между страхом и толпой, которая не собиралась.

Она упала на колени. Камни под ладонями были чужды. Рана на шее пульсировала, как если бы кто-то пытался снова и снова открыть старую дверь. Кожа горела, но не от этого огня. Она дернулась.

Подходящие шаги. Сначала одиночные фоновые голоса, затем реплики: «Черт, она в крови»; «Кто-то вызвал скорую?»; «Полиция уже едет». Люди вокруг делали то, что делают в городе: отодвигались, доставали телефоны, снимали. Один подросток присел на корточки, не скрывая интереса и страха; телефон у него дрожал в руках.

– Алло? – кто‑то говорил в трубку. – На набережной, у часовни, женщина в старинной одежде, возможно ранена, нужна скорая и полиция. Да, сейчас.

Марена подняла голову. Лицо её было наполовину в тени; в глазах – не только страх, но и стариковская усталость, которую время не стерло. Она не знала слов, которыми говорят теперь. Звуки для неё были как неподходящая письменность: знакомые буквы в чужом алфавите.

Когда прибыла скорая, было уже холодно. Один из прохожих помахал им рукой, указывая на всполохи свечей, раскрошенные камни, подтёки крови, которые сушились под стеклянным небом. Парень-парамедик вытянул руки наружу, посмотрел, потом сразу прильнул к ней, проверяя дыхание.

– Дышит, но слабо, – коротко сказал он. В голосе не было ни восторга, ни ужаса – только работа.

Алексей подошёл позже, когда свет служебного автомобиля бросил на брусчатку резкие прямые лучи. Он был в куртке, с бейджем на груди и сдержанным, точным выражением лица. В его походке было мало спешки, но много внимания: он всегда сначала смотрел, потом думал, и только потом действовал – привычка, выработанная ночными дежурствами.

– Что у нас? – спросил он, и в этой фразе почти не было вопроса, только требование к фактам.

Парамедик поднял голову, показал на Марену: губы синели, руки дрожали. Рубашка была обожжена по краям, кожа открывала странные узоры – не обугленные пятна, а тонкие линии, как если бы на неё наносили письмена железом. Они не напоминали ожоги от электричества или химического ожога; это были выверенные знаки.

Алексей склонился ближе. Он видел много: разбитые бутылки, порезы от бит, следы ожоговой травмы после неудачной попытки суицида, но это не укладывалось.

– Сфотографируй всё, – приказал он и прежде чем ждать согласия сам вынул телефон. Камеры машин снимали, но его рука искала детали: один снимок руки, второй – шеи, третий – круг на брусчатке. В кадре мерцало нечто – возможно, след от ритуала: круг выжженной земли, маленькие черные крошки, лоскуты ткани, что не давали объяснения. Алексей чувствовал, как в горле у него сжалось что-то нелицеприятное: бывали случаи, когда люди притворялись – но это было не притворство.

Парень‑подросток, всё ещё на корточках, переснял сцену на свой телефон. Он шептал: «Чёрт, это что ещё. Мам, она как из фильма». Его пальцы дрожали, но запись была ровной; он выложил клип в сеть прямо с места, без монтажа – десять секунд, вертикально, и подпись: «На набережной какая‑то бабка в крови».

Сигнал в воздухе изменился. Алексей почувствовал это прежде, чем мигнули фонари. Температура упала так резко, что он увидел, как мелкая изморозь собрала узор на его пальцах. Телефоны заколебались, экраны на секунду помутнели, уличный фонарь погас, а затем запышал снова с мягким искажением.

Парамедик отшатнулся, руку опиравшуюся на её грудь, как будто проверял, не отбирают ли у него дыхание. Марена смотрела на них, и в её взгляде мелькнуло что-то древнее – понимание, что её присутствие нарушило линию, на которую опирались города и их правила.

– Есть посторонний фактор, – сказал Алексей коротко и не совсем в рабочем тоне. Он не называл это иначе, чем ощущение: в воздухе пахло серой, и свет дрожал точно на той частоте, где камерам не справиться. Он знал, что записи могут быть искажены, что сети полны фейков. Но он видел и то, чего сети не показывают: на пальцах Марены скользнуло то же свечение, что были на круге из камней, оно было тонким, почти бесцветным, но оставляло след – как холодный отпечаток.

Скорая положила её в носилки, а рядом шевелилась толпа из любопытства и ненадёжности: кто‑то матерился, кто‑то пытался подобрать ракурс. Камеры на углах продолжали работу, и в одном из окон ближнего офиса кто‑то зажёг лампу, чтобы получше видеть. Подросток уже выложил видео, и через минуту оно было в двух каналах, в трёх перепостах и в одном мем-аккаунте.

– Что вы думаете? – спросил парамедик, не отрываясь от того, что делал. Его голос был ровный. В его глазах отражалась улица, брусчатка и висюльки свечей.

Алексей не стал вдаваться в рассуждения. Он сделал то, что делал всегда – собрал факты, отложил эмоции. Он посмотрел на руку Марены: на суставах старые рубцы, на ладонях – круги, как клеймо. Это было не просто тело из прошлого. Это был сигнал.

– Везите её в приёмник, – сказал он. – Берегите видеозаписи. И закройте доступ к всему, что её касается – пока по ней не пройдутся соответствующие. И пусть кто‑то вызовет старшую смену – это не обычная травма.

Парамедик кивнул и аккуратно поднял носилки. Толпа отодвинулась, кто‑то пробормотал молитву, кто‑то сделал селфи. Марена посмотрела на яркие стекла и попыталась улыбнуться. Её улыбка была еле заметна, и в ней проскользнула жалость – не к себе, к тому миру, что принял её как феномен, как курьёз.

Подросток в последние секунды видео опустил телефон, посмотрел на экран и нажал «загрузить без редактирования». Он подписал: «Живая ведьма? Набережная». Через минуту два десятка уведомлений взлетели над его телефоном.

В потоке одно из уведомлений было другим. Оно пришло тихо, почти как шорох листа, и выглядело не как ещё один комментарий, а как сообщение от организации, которую обычно людям не показывали. На экране Алексей увидел короткий текст от контакта с пометкой «Приёмник – дежурный»: «Мы это увидели».

Алексей почувствовал, как что‑то внутри него охнуло и, одновременно, напряглось. Это был не просто сигнал тревоги – это была весточка из мест, где держали правила. Он понял, что их ночь только началась и что то, что сейчас уехало в машину скорой, уже перестало быть только чужим и стало чьей‑то задачей.

Камеры продолжали ловить отражения. По реке поползли огни, и где‑то вдалеке часы на башне пробили полночь. Марена лежала, сложенная в носилках, и из её рук капала последняя капля воска – маленькая тёмная точка на светлой ткани. Это была черта между временами. В воздухе запахнуло серой и дождём.

Алексей посмотрел на экран ещё раз. Сообщение мигнуло, как предупреждение. Он не знал, от кого именно, но понимал: его дежурство теперь – не просто работа. За видео уже начали тянуться пальцы, те, кто умеет видеть не то, что снято, а то, что осталось в паузе между кадрами.

– Мы это увидели.