Читать книгу Охота на ведьму - - Страница 3

Замок на двери палаты щёлкнул так, как будто подчеркнул решение за всех: наблюдение. В узком коридоре психиатрического отделения звук отдавался металлическим эхом; лампы висели в ряд, банальные и уставшие, и давили светом, который не согревал. По стенам прикреплены таблички с официальными фразами – режим, порядок, права пациента – и в этом белом порядке всё казалось управляемым, пока мир не начинал говорить на другом языке.

Её уложили на постель в одиночной палате с высокими стеклянными окнами, но окна эти смотрели на внутренний двор больницы, где, казалось, ночной город оставил меньше глаз. Простыня скользнула по холодной коже рук, и кто‑то мягко, по инструкции, вложил манжеты на запястья – широкие, пластиковые, небуйные. Марена слушала цоканье застёжек как чужеродную музыку. В груди – старое и новое: страх вернуться в «ячейку», привычка к ритуалу и необъяснимая надежда, что никто не возьмёт у нее её слова.

– Наблюдение на 24 часа, – сухо сказала женщина‑медсёстра, вставляя карточку в папку. Её голос был ровный, как экзаменационный билет. Она не смотрела ей в глаза; здесь не спрашивали разрешения, здесь фиксировали факты.

Марена пыталась вспомнить звук, что вела её на набережную, но помнила только запах горелого. Слова застревали у неё в губах; язык не успевал согнуться под новыми формами. Она смотрела на лампу и видела под ней круги, как от угля, едва заметные на коже.

За стеной коридора стало слышно больше голосов – не только персонала. Фон мобильных уведомлений, быстрые шаги, скрежет штативов. Алексей, стоявший у двери, выслушал доклад через плечо врача и держал в руках телефон, на экране которого снова мигало сообщение: Мы это увидели. Он почувствовал, как привычный порядок его дежурства ломается на мелкие щепки, и в ответной реакции возникла странная растяжка: долг – и жалость. Его взгляд пробежал по лицу Марены, оставил на ней короткую линию тепла, и на этом маленьком жесте держался весь его конфликт.

– Никаких лишних публикаций, – сказал он тихо медсестре. – Всё оригиналы, все носители забираем, пациенты под наблюдением, пока не приедут специалисты от Аномалий. Запрет на вход посторонним.

– Ясно, – ответила она. Но её пальцы дрогнули у монитора, где полоса чата Егора уже вырвалась в эфир: сотни зрителей, координаты, смайлы и тревожные сообщения. Молодой парень кроме якоря камеры держал в руках и пачку бумажек с отметками, будто готовился к походу.

Когда Егор вошёл в приёмник, он ещё не представлял, как быстро сойдутся его наивность и реальность. Он шёл с камерой в руке, шарф намотан на шею, рубашка смята. В глазах – то детское любопытство и убеждённость, что правда должна быть показана. Он включил трансляцию прямо на пороге и направил объектив на Алексейа.

– Ребята, я у приёмника. Она тут, на самом деле. В прямом эфире, – заговорил он в кадр и тут же стал читать чат вслух. – Пишите, кто там, пишите, если кто может подойти. Не трогайте её, слышите? Не трогайте.

Ему аплодировали в чате смайлами и каплями опасности. Несколько зрителей писали, что уже выехали на место. Один прислал скриншот с привязкой на карте: ближайшая парковка – десять минут пешком. Из всех вмешательств его было не удержать.

Медперсонал стало раздражать: камера, шум, дополнительное давление. Охрана отреагировала быстро – двое мужчин в чёрном появились в дверном проёме, прикрыли проход и загородили камеру своими фигурами. Алексей видел, как мелькает у Егорова лица радость и легкий страх. Он подошёл ближе.

– Ты что, чувак, отойди, – сказал один из охранников. – Нельзя. Техника, персонал. Уйдёшь – это будет считаться препятствием.

– Я записываю для правды, – Егор ответил почти по‑детски, но уже громче, чтобы его было слышно в эфире: – Она не просто больная, ребята. Я видел видео на набережной. Кто‑то уже за ней следит.

– Кто за ней? – охранник вытянулся, его голос стал жестче от чужой угрозы. – Если ты мешаешь – пойдём вон. Мы вызываем полицию.

Егор не отступил. Он держал камеру перед лицом, говорил в неё и одновременно всматривался в двери, как будто искал внутри ответ на незримый вопрос. Его голос дрожал от волнения, но в нём была решимость. Он мешал. Он помогал. Он был живым маяком для тысячи чужих глаз.

В том же коридоре, в другой руке жизни, медсестра затянула запись в карту и надела на Марену мягкие удерживающие ремни – процедура, не страшная по словам протокола, но убийственная по смыслу: человеку, который помнил свободу, приковывали свободу к кровати. Марена выдохнула. Каждый вдох у неё был как шаг по тонкому льду.

И тогда случилось то, что ни врачи, ни камеры не могли полностью объяснить. Она не кричала. Не делала вид. Просто поднесла ладонь к краю кровати – к холодному металлу – и вдруг материал словно принял её прикосновение. Температура вокруг пальцев упала; из краёв ткани возникли мельчайшие кристаллы инея, как будто кто‑то провёл над простынёй ножом холода. Свет лампы на секунду затрепетал, мониторы в соседней комнате вспыхнули и погасли, двери автоматические сделались тише, магнитные замки сдались с фрагментированным щелчком.

Электроника умирала не сразу, а как будто её тихо отрезали: экраны замигали, часы остановились на полуслове, табло у двери померкло. В воздухе появилось знакомое золото – запах серы, тонкий, почти неуловимый, который раньше сопровождал её ритуалы. А вокруг сработал инстинкт паники и любопытства: телефоны зрителей зашкворчали, и на сотнях камер началось автоматическое сохранение.

Охранник рванул к панели управления дверью, но та уже была разомкнута. Дверь в коридор открылась. Марена поднялась, ногти вцепились в простыню, но манжеты на запястьях были свободны. Она сделала всего два шага и прошла между людьми с тем спокойным, почти древним достоинством, с которым человек выходит из дома, оставив за собой ключи на столе.

Егор, не веря счастью, повернул камеру и запрыгнул в след, снимая каждый шаг: лица, шорты охранников, перекошенные светильники, и наконец Марену, которая шла по коридору, как странница, которая точно знает дорогу. В его эфире взрыв: чаты, репосты, прямые пересылки в мессенджеры. Зрители кричали в тексте, кто‑то обещал приехать, кто‑то советовал не мешать, кто‑то уже вызывал людей из волонтёрских сообществ. Кадры летели в сеть, как искры.

Алексей стоял в дверном проёме и чувствовал, как под ним раздвигаются два мира – мир приказа и мир человека. Он мог закрыть проход, прижать её обратно и оформить всё по протоколу. Мог бы. Но увидел в её лице не угрозу, а ту же самую усталую решимость, что позвалась на набережной. Глоток репутации, шаг человечности – и он сделал шаг в сторону, едва заметный для посторонних. Дверь за ней захлопнулась. Он услышал, как кто‑то внизу среагировал сиреной, но слишком поздно: толпа внизу уже узнала правду – или ту её часть, что могла принять камера.

Марена вышла на холодный двор; ветер ударил ей в лицо. Она шла мимо грузовой калитки, в которую вошла не через крючок, а потому что механизм, привязанный к ночной сети, поддался её тихой команде. Камеры на парковке записали силуэт, тонкую фигуру, уходящую вдоль стены, и на экранах телефонов появились теги и цитаты. Кто‑то кричал её имя в попытке застать, кто‑то уже снимал шаги.

Егор бежал вслед и кричал, чтобы люди не трогали её. Он не мог знать, что его поток одновременно спасал и предавал: благодаря ему тысячи глаз видели путь, где она могла скрыться, но тысячи глаз также записали её выход. В его прямом эфире появилось видео из приёмника, затем кадры с улиц, карта положения, и слово «побег» вплелось в описание.

Когда Марена растворилась в ночи – не в драматическом исчезновении, а в медленном и сдающемся в другому городу ритме – Алексей проверил телефон ещё раз. На экране было новое сообщение, пришедшее в ту самую закрытую цепь, что он отмечал ещё с утра.

Сигнатура подтверждена. Подряд – Лидия. Включаемся

Эти слова отрезали воздух чисто и холодно, как нож. Они были не вопросом – а приговором. И в том мгновении Алексей понял, что бегство стало началом другой сцены, куда придут люди, умеющие не только смотреть, но и брать. Марена уже не была просто побегом. Она стала делом.