Читать книгу Охота на ведьму - - Страница 2

Двери приёмника захлопнулись мягко, как книга, которую пытались открыть наугад. В коридоре пахло хлоркой и кофе, лампы гудели высоким, тонким звуком, который успокаивал людей не больше, чем белые простыни. Каталки скрипели по плитке; по полу катился отрывистый ритм – два толчка, пауза, два толчка. Марена слушала это так, как раньше слушали бой барабана перед обходом – привычно, но чуждо.

Её положили на каталку в бледном одеянии, соскобленным воском, с пятнами крови на ткани. Холод лампы сделал её лицо плоским, лишил объёма. В ухе стоял гул – не музыка, а сгущённый шум города, который теперь был на расстоянии витрин и стекол.

Медсестра проверила пульс. Тонкие пальцы дернулись, когда каснулись кожи – она ожидала слабого тика, но услышала нечто странное: переменное и рваное, как будто кто‑то пытался считать ритм по чужим часам.

– Дайте позицию, – сухо сказала женщина в синем халате, куда втиснулась бейджом. – Травмы, огонь? Химия?

– Снаружи сказали – обожжена, кровь. Поведение неадекватно, бормочет не по‑русски, – ответил парамедик. Его голос был ровным, но в нём дрожал небольшой запас тревоги, который не всегда удавалось спрятать под профессионализмом.

Марена смотрела по сторонам, но не на людей: на свет. Её глаза были влажные от ночного холода; в них лежал тот самый стариковский взгляд, который вытерпел войны и чёрные скрижали. Она попыталась сказать что‑то понятное – попытка упала, как мокрая ткань. Вместо этого из горла вырвались слова, которые здесь звучали, как крик из другой книги: Аз есмь… – короткие фразы, старые, коим не найти перевода на беглый телефонный разговор.

Врач на посту, молодой и слишком уверенный для такой смены, покосился на экран мониторинга. Камера над приёмником снимала всё; в углу экрана мелькал прямой эфир, уже набравший просмотры.

– Скорее всего, делириум, – произнёс он так, будто это было объяснение от всех явлений сразу. – Ночные рейсы, интоксикация, возможно попытка суицида в старинной одежде. Осмотрим голову, сделаем общий анализ, УЗИ, КТ, – список процедур слетел с языка ровным, отточенным каскадом.

Слова лились, но не доходили. Марена слушала их, как слышат ходящих по крышам людей: ровно, отстранённо, и понимала, что ей предлагают защиту, которую она не просила. Ей предлагали наркот – усмирение, но не попытку услышать.

– Она говорит на другом языке, – сказал парамедик тихо и протянул планшет врачу. На видео с набережной, в том коротком клипе, была она же: обугленная рубаха, свеча в руке, маленькие круги на коже. На записи голос её тоже был – странный, негладкий, но быстрый. Врач глубоко вдохнул и отложил планшет.

– Психиатрическая консультация, – вынес вердикт он. – Седативные. Социстиуация вокруг – хайп, вам это знакомо. Закроем протоколом.

Алексей стоял в тени дверного проёма и слушал. У него в кармане телефоне вспыхнуло сообщение: Приёмник – дежурный: «Мы это увидели». Оно было простое и прохладное, но теперь в его голове вместо спокойной последовательности рутинных ночных дел застревал другой план – осторожный, внимательный, как при разминировании.

Он поднялся и подошёл к каталке.

– Никаких уколов без меня, – сказал он коротко. – И снимки – полные. Я хочу, чтобы фото и видео остались в оригинале. Никаких клипов в сеть, пока не разберёмся.

Возражение было в мимике врача, в ткани рукава медсестры. Тут была система – ярко белая и быстрая: держать очаг под контролем, чтобы никто не пострадал. Но Алексей видел не только тело и следы; он видел линии на коже – те самые письмена, которые не укладывались в списки ожогов и отравлений. Он видел помеху в воздухе, как видел её на набережной: сменно падал свет, телефоны дрожали.

– Что вы предлагаете? – врач приподнял бровь.

– Продолжаем обследование, – ответил Алексей. – Но перед всем – документы. И закройте наружные камеры от прямого эфира. Один кадр может разнести толпу.

Медсестра зашипела губами и шагнула к монитору, пытаясь закрыть трансляцию, но в тот же миг на её экране всплыли комментарии: «Где набережная?», «Это фейк», «Приезжайте, я в прямом эфире с парковки», «Она ведьма». В нижней части экрана уже плясали маленькие значки – лайки, сердечки, вопросы, карта репостов. Интернет сделал свой стандартный математический расчёт: число глаз умножало угрозу.

Тем временем в комнате для приёмки начали проводить стандартный набор: кровь, рентген, ЭКГ. Марена хрипела при этом – она пыталась держать сознание, но мир вокруг стремительно подчищал её ритуалы, как ветхую картинку под лампой.

Кровь взяли холодной иглой. Алексей смотрел не на флакон, а на надпись на этикетке: время, имя, штрихкод. Всё под протокол. Он не доверял словам «психоз» так же, как не доверял новичкам с быстрыми диагнозами. Сегодняшняя ночь требовала другого – внимания к деталям, которые система обычно игнорировала.

Монитор сердца висел на стене и тикал зелёной линией. Показания были робкие: низкая температура, учащённый пульс, странные скачки дыхания. Медсестра, молодая и уставшая, поправила датчик на лодыжке. Липкая полоска вздохнула и отлиняла.

Её глаза на секунду расширились. На мониторе по правому краю вспыхнуло короткое, резкое эллиптическое поле – не аритмия, не техническая неисправность. Как будто кто‑то мгновенно добавил в график чужую рукопись: кривая прыгнула, застыла, и линия пошла ровнее прежнего.

– Что это? – спросил врач, и в слове была неловкость врача, который видит показания, но не может применить к ним известные инструменты.

Параметры мерцали; на экране ЭКГ появилась дуга, как если бы кто‑то обвел её пером из другого века. Датчик дыхания закашлял, выдал помеху, а затем показал резкий скачок: из трёхзначных цифр сердце просело на мгновение, потом подпрыгнуло до неестественно высокого пульса. Врач выронил перчатку; она упала на пол и остановилась.

– Переставьте датчик, – приказал Алексей холодно. – Проверьте провода. Это нам нужно зафиксировать.

Они проверили провода. Всё было на месте; система не показывала короткого замыкания. Тем не менее на мониторе оставался след – как отпечаток ладони на стекле. Медсестра щурилась, но ничто из того, что она знала, не подходило под картину.

В коридоре, на другой стороне города, Егор уже раскладывал телефон на стопке книг, подстраивая свет и угол камеры. Его эфир начал с простого – «ребята, кто видел, это набережная», – и за ночь вырос до сотен зрителей. Он читал чат вслух, как кто‑то читает судейские записи: координаты, пересказ, сомнение, ссылка на видео.

«Кто‑то из хакеров, закройте прямой эфир».

«Она живёт? Там камеры?»

«Понял, набережная у старой часовни. Я в пути».

Егор говорил мягко, иногда растягивая слова. Его голос был одновременно детский и серьёзный; он верил, что мир нужно смотреть в упор, не прячась за экраном. В чате появлялись предложения: кто‑то давал точную привязку по карте, кто‑то предлагал зайти с парковки, кто‑то ругал за хайп.

– Слушайте, – сказал Егор в камеру на миг по‑настоящему серьёзно, – если кто‑то будет на месте, пишите мне адрес, кидайте фотки. Я иду к приёмнику, но не один. И не трогайте её, ребята. Если что – звоните 03.

Он перескакнул на источник новостей, где люди подтверждали приезд скорой; затем вернулся в эфир и читал новые сообщения. Чат завёлся; эмодзи, мемы, два прямых репоста. Люди делали своё: превращали случившееся в представление и в коллективное расследование одновременно.

В приёмнике Марена всё больше отказывалась от предложенной помощи. Она пыталась поднять руку, и пальцы её судорожно сжимались в кулак. Внутри неё кто‑то шептал древние тексты, и эти слова имели вес. Они не приносили ответа медицине.

– Помочь? – врач попытался ещё раз, мягче. – Вы понимаете, что мы сделаем всё, чтобы вам стало легче?

Она открыла рот. Слезы покатились по щекам, но слова были те же незнакомые фразы. Медсестра поморщилась: похожие звуки слышали бы в театре, но не в приемном.

– Сначала снимки, потом выясним, – произнес врач, и тон его стал стеклом.

Рентгеновский аппарат щёлкнул, его струнный звук резанул в тишине. Снимки отправили в PACS, два техника дали быстрый комментарий: особых признаков переломов нет. Но на одном кадре – на мягких тканях груди – камера зафиксировала нечто, что выглядело как тонкие тёмные линии. Радиолог отметил артефакт, но ничем это не объяснил.

– Возможно, артефакты от сигнальных волокон, – сказал он. – Переснимем позже.

Когда Марена потеряла сознание на короткую минуту, это произошло тихо – не как падение, а как щёлчок, когда кто‑то выключил лампу. В руке она сжала краешек простыни, ногти вдавились в ткань.

И в ту же секунду коридор погас.

Лампы погасли с мягким гулом. Тот самый гудящий звук исчез, и в тишине слышался только снова учащённый пульс монитора и дыхание людей.

На мониторах приёмника внешний видеопоток замигал, и в кадре, где обычно были ровные коридоры и контрольные камеры, появилась странная прозрачная рябь – будто кто‑то прошёл ладонью по стеклу времени. Камеры, которые обычно давали ровную картинку, показывали искажение: свет искажен, фигур неясны, а посередине – место в темноте, где пляшут вехи старинного узора.

Егор в эфире замолчал на долю секунды. Чат, который всегда был громким, одновременно заполнился сообщениями, как будто все говорили в один рот.

«Она делает это снова» – сообщение всплыло на экране и накрыло собой все остальные.

Алексей, стоявший возле каталок со сжатыми кулаками, посмотрел на монитор. В кармане у него снова мигнуло сообщение: «Мы это увидели». На экранах приемника появилась та же рябь – застывшая, как отпечаток, только теперь она была не снаружи, а в их собственных стенах.

В тишине, которая длилась в несколько секунд, даже дыхание показалось чужим. Никто не знал, что дальше делать: выключить аппараты, вызвать электрика, стряхнуть пугающее ощущение и вернуться к протоколам – или слушать те старые слова, которые Марена повторяла, и понять, кому они адресованы.

Чат Егора взорвался. Сообщения плевались одно за другим, в них был страх, в них было восторженное любопытство, в них была угроза: люди хотели видеть, понимали, что здесь рушится их способность объяснять.

Она делает это снова.

И никто не мог ответить, почему.