Читать книгу Спираль, которая помнит - - Страница 2

Мне всегда казалось, что сны – это помойка для мозга. Куда оно скидывает весь дневной мусор: обрывки разговоров, случайные лица из метро, чью-то фразу из новостей, забытый страх детства и вечное «надо бы заняться собой», которое каждый раз переносится на завтра.

Так было раньше.

В какие-то годы я мог неделями не помнить ни одного сна. Просыпался с тупой усталостью, но без картинок. Жизнь шла по прямой: будильник, душ, дорога, работа, дом, лента новостей, краткая иллюзия отдыха – и снова по кругу.

В последнее время круг перестал быть кругом.

Сны больше не распадались. Они стали слишком цельными. Слишком подробными. Слишком чужими.

В ту ночь, после лестницы, я почти не уснул. Несколько раз проваливался в тёмную пустоту – без фигур, без голосов, без привычных вспышек чужой памяти. Просто темнота и стук собственного сердца, который наконец-то был только моим.

А утром всё вернулось, как будто ночь была короткой передышкой.

Я проснулся не своим утром.

Сначала было ощущение света. Он падал не на мой потолок и не в мою комнату. Там был другой дом: низкий, с толстым слоем краски на подоконнике, с двойным окном, за которым стояло дерево, ободранное до голых веток. На оставшихся листьях держался тусклый ржавый цвет, как будто осень давно кончилась, но кто-то забыл снять декорации.

Я – не я – стоял босыми ногами на холодном линолеуме и знал, что в комнате пахнет угольным дымом и старой вязаной кофтой. Знал, что в кухне сопит во сне человек, который привык вставать раньше всех. Знал, что в правом кармане штанов лежит ключ, который всегда заедает в замке.

Я не видел ничего этого глазами. Я просто знал.

В этом сне мне было лет десять. Там. В чужой голове. В чужом теле, которое помнило, как сильно щиплет мороз, если высунуться во двор без шапки. В жизни, которая началась задолго до моего рождения и закончилась задолго до моего сегодняшнего утра.

Я вдохнул и вместе с воздухом втянул чужой страх.

Страх был тихим, без крика. Не про монстров, не про войну и не про смерть. Скорее про то, что завтра снова будет так же. Тот же дом. Та же кухня. Те же слова через плечо. Те же недосказанности, от которых в груди скапливается кислый ком.

Я дёрнулся, будто меня дотронулись ледяной ладонью, и проснулся.

Потолок был мой. Обои – мои. Трещина над шкафом – моя, я наблюдал, как она растёт вторую зиму. Телефон на тумбочке издавал привычный вибро-рык, требуя, чтобы я уже вставал и делал вид, что хочет жить этот день.

Только тело было не совсем моим.

В груди ещё шевелился чужой холод. Колени слегка дрожали, будто я действительно стоял на голом полу. Плечи ныли так, как не могли ныть у человека, который всю жизнь провёл за столом, а не в угольном дворе.

– Доброе утро, – прохрипел я, не очень понимая, кому.

«Не ему», – отозвался где-то внутри знакомый голос. – «Твоё утро. Его давно кончилось».

Я поморщился, сел на кровати и проверил ладонями своё лицо, как будто оно могло смениться за ночь. Всё на месте: щетина, которую давно пора было подстричь; нос, который я терпеть не мог на школьных фотографиях; веки, оттяжелевшие от недосыпа.

Я поднялся, дошёл до ванной и включил свет. Зеркало показало того же человека, которого я видел вчера ночью в окне кухни. Того, кто слишком много знает для одного тела.

– Нормальный, – сказал я отражению.

Голос прозвучал глухо, как будто шёл через вату. В глубине груди на эту фразу кто-то едва заметно фыркнул.

«Ладно, нормальный, так нормальный», – добавил тот же голос.

Мы с ним не разговаривали вслух. Никогда. Я слишком боялся поймать однажды чужой взгляд: настороженный, профессиональный, оценивающий. Тот взгляд, после которого люди говорят слова вроде «специалист», «наблюдение», «курс терапии».

Я умылся, сделал себе кофе, открыл ноутбук и телефон. На экране, как всегда, вспыхнуло всё сразу: рабочие чаты, личные переписки, новости, уведомления. Ощущение, будто мир одновременно кричит в ухо, но по делу говорить не хочет.

Я открыл заметки.

У меня была отдельная папка, названная нарочито скучно: «Список». Без намёков на мистику, без слова «сны», без заголовков вроде «Что со мной не так». Внутри – короткие записи последних месяцев.

Пальцы дрожали едва заметно, когда я начал набивать новую строку:

«Дом. Низкий потолок. Двойное окно. Дерево с ржавыми листьями. Холодный пол. Запах угольного дыма. Кофта, которая колется. Ключ, который заедает. Ощущение, что это не первый такой день и не последний».

Я остановился и какое-то время смотрел на написанное, будто пытался поймать там ошибку.

Ошибки не было.

Я пролистал заметки вверх.

Несколько недель назад: «Поезд. Ночной вагон. Я – мужчина лет сорока. Кожа на руках грубая, с трещинами. Пахнет металлом, потом и дешёвыми сигаретами. В кармане билет в один конец. Никаких сообщений, никакой переписки. Тишина. Страх не оттого, что кто-то ждёт, а оттого, что никто не ждёт».

Ещё один сон, месячной давности: «Комната с высокими потолками. Большие окна в пол. Я – женщина чуть старше тридцати. На столе открыто письмо, в котором одно и то же слово повторяется до тошноты: «должна». Я стою у окна и знаю, что внизу меня ждут. Знаю, что сейчас скажу «да» во имя спокойствия других. И что через несколько лет буду ненавидеть себя за это решение так же сильно, как сейчас боюсь сказать «нет»».

Ещё дальше вниз – короткие, обрывочные фразы, запахи, жесты, фрагменты комнат, кухонь, дворов. Все они принадлежали людям, которых я никогда не встречал. Людям, чьи жизни уже давно свернулись в архивы, но почему-то продолжали жить во мне.

Я перечитывал записи и чувствовал, как в голове складывается странная последовательность. Это не была привычная помойка. Сны были слишком логичными. Слишком эмоционально точными, чтобы быть случайностью.

Каждый раз, просыпаясь, я ощущал не испуг, а усталость. Как будто отработал дополнительную смену в чужой жизни.

«Чужие сны», – машинально набрал я вверху списка.

Смотрел на эти два слова и вдруг почувствовал, как что-то внутри дёрнулось, словно ребёнок, которого назвали «чужим» в собственном доме.

«Не чужие», – спокойно сказал голос. – «Свои. Просто не только твои».

Я стёр слово «чужие». Восстановил. Потом всё-таки оставил как было.

– Тогда так проще, – буркнул я себе под нос.

«Проще – не значит точнее», – заметил голос. Но спорить не стал.

Работа встретила меня, как всегда: письма, задачи, напоминания о встречах. Монитор высветил список дел настолько длинный, что можно было накрыться им, как одеялом, и сделать вид, что это безопасный мир.

Я делал вид.

Письма раскладывались по папкам. Таблицы заполнялись цифрами, отчёты собирались в аккуратные формы. На переднем плане всё выглядело прилично: вежливые формулировки, планы, дедлайны, созвоны. На заднем, фоновой дорожкой, продолжал жить мальчик у окна, мужчина в ночном вагоне и женщина перед письмом.

– Ты сегодня какой-то помятый, – заметил коллега, проходя мимо.

– Не выспался, – ответил я привычной формулой.

Объяснять про сны не хотелось. Не потому, что я боялся, что мне не поверят. Наоборот. Я боялся, что подберут для всего происходящего слишком правильные слова.

Если назвать чудо медицинским термином, оно перестаёт быть чудом и превращается в диагноз.

В обед я снова поймал себя на том, что смотрю не в экран, а сквозь него. Таблица с цифрами превратилась в осторожную шахматную доску. Каждый ход казался заранее просчитанным, и всё равно кто-то неизбежно оказывался под ударом.

Я свернул рабочие окна и снова открыл заметки.

Хотел дописать детали утра того мальчика. Вспомнить, как в животе холодком отозвалось ожидание чьих-то шагов в коридоре. Как он заранее знал, какие слова прозвучат через дверь, и как отчаянно надеялся, что в этот раз всё будет иначе.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Где-то внутри, под привычными мыслительными слоями, шёл свой процесс. Память раскручивалась не по хронологии, а по степени готовности. Как будто кто-то аккуратно подталкивал меня только к тем моментам, которые я ещё способен выдержать.

«Не спеши», – посоветовал голос. – «До всего дойдём».

– Ты, кстати, сам работаешь где-нибудь? – пробормотал я. – Или только комментарии раздаёшь?

Ответом было то самое молчание, в котором прячется улыбка.

День докатился до планёрки. Игорь – наш начальник – говорил уверенно, как человек, который привык держать план в голове, а людей – в рамках. Я ловил знакомые интонации: лёгкий нажим на «надо», исходящий от того, кто никто не спрашивает, чего он хочет сам.

– Главное – предсказуемость, – сказал он. – Стабильность. Система не любит сюрпризы. Любой сбой дороже, чем нам кажется.

Где-то в глубине головы шевельнулась картинка: мужчина с билетом в один конец, который тоже однажды выбрал предсказуемость, пока она не превратилась в петлю.

«Система не любит сюрпризы», – тихо передразнил голос. – «Спираль, между прочим, тоже. Она любит повторения».

Я отмахнулся, словно от назойливой мухи, и кивнул в нужных местах. Рабочий день докатился до вечера, как вагон по рельсам, давно проложенным кем-то другим.

Дома я поймал себя на том, что двигаюсь медленнее обычного. Снял куртку. Повесил. Поставил чайник. Каждое движение казалось заранее записанным в каком-то внутреннем сценарии, который кто-то прокручивает снова и снова.

Телефон зазвонил, когда вода только начинала шуметь. На экране высветилось: «Мама».

– Привет, – сказала она. Голос звучал немного устало, но в этом было что-то тёплое, привычное, родное.

– Привет, – ответил я. – Как ты?

– Да нормально, чего мне будет, – автоматическая формула. – Ты как? Что-то голос у тебя…

Я откашлялся.

– Плохо сплю, – честно сказал я. – Снятся странные вещи.

На том конце повисла короткая пауза.

– Плохие? – спросила она. – Кошмары?

Я задумался. Кошмарами это назвать было трудно. В них было мало ужаса. Больше усталости.

– Скорее тяжёлые, – сказал я. – Как будто всю ночь жил чью-то жизнь, а утром нужно тащить ещё и свою.

Она тихо хмыкнула.

– Бывает, – сказала. – У меня раньше тоже… Ну, в молодости. Такое.

Она запнулась. Я почти услышал, как шуршат пальцы по столу, выпрямляя какую-нибудь бумагу. Типичный жест, когда человек собирается сменить тему.

– Тоже? – переспросил я. – В смысле?

– Снилось, – неохотно уточнила она. – Как будто не ты. Как будто ты – кто-то другой. Или изнутри на тебя кто-то смотрит. Потом проходит. Ты не волнуйся. Главное – не загоняйся.

Слово «проходит» задело сильнее всего.

– А у тебя прошло? – спросил я.

Ещё одна короткая пауза.

– Жить надо дальше, – уклонилась она. – Не ковыряться в этом. Слышишь?

Я слышал. Но вместо того чтобы успокоиться, почувствовал, как внутри что-то почти знакомо дёрнулось, как та самая невидимая спираль под кожей.

После звонка квартира показалась ещё тише.

Я поставил чайник снова – предыдущий уже успел остыть, пока мы говорили. Достал из сушилки нож, чтобы отрезать хлеб. Обычное движение: рука, ручка, доска.

И тут мир изменился.

Кухня дрогнула и стала будто чуть уже. Стены посерели. Свет лампы стал резче, дешевле. Рука с ножом потяжелела, кожа под ней огрубела. На костяшках проступили старые шрамы – не мои, но слишком привычные, словно я сам получал их по одному, в разные годы.

Я сидел за столом, держа нож лезвием вниз. На столешнице стояла недопитая бутылка, тарелка с холодной картошкой, грязная сольница. В воздухе висел тяжёлый, приторный запах дешёвой еды и старого табака.

Где-то в коридоре скрипнула дверь.

– Ты чего с ножом сидишь? – спросил мужской голос, молодой, ещё не успевший огрубеть до конца.

В проёме кухни стоял парень лет тридцати, помладше того, чьими глазами я сейчас смотрел. На нём была потёртая куртка, взгляд настороженный, но в нём сквозило больше бессилия, чем настоящего страха.

Ответ прозвучал из моей груди, но голос принадлежал не мне:

– Думаю.

– О чём тут думать, – отмахнулся младший. – Ты или сделай, или перестань так сидеть. Люди и так шепчутся.

Мне не нужно было видеть продолжение.

Оно уже было во мне, как заранее записанная плёнка. Ещё один вечер. Ещё одна бутылка. Ещё один разговор, в котором никто не умеет сказать главное. Ещё один шаг по знакомому кругу, который кто-то из них вскоре попытается разорвать самым прямым способом.

Тень будущего преступления стояла в этой кухне раньше, чем кто-то действительно упадёт на пол.

Пальцы сильнее сжались на рукояти.

«Не надо», – сказал голос. Уже мой. Уже здесь.

Мир дрогнул.

Я отпустил нож.

Кухня вернулась на место с глухим хлопком. Стены снова стали моими. Лампочка светила обычным, немного тёплым светом. Нож со звоном ударился о доску и перекатился к краю.

Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, будто пробежал марафон. Ладони дрожали. На коже выступил пот. Сердце колотилось не только от испуга, но и от странного, почти осязаемого чувства: я только что вмешался в чужую жизнь, которая уже когда-то случилась.

Я включил воду и подставил ладони под холодную струю. Смотрел на свои руки – на них не было ни шрамов, ни чужих прожилок, только мои родинки и мелкие царапины.

Память о грубой коже и тяжёлой рукояти, однако, никуда не делась.

Некоторое время я просто стоял и слушал, как шумит вода. Звук напоминал дождь по крыше, под которой я никогда не спал, но почему-то знал, как именно он звучит.

«Ты не обязан повторять их», – тихо сказал голос. – «Ни один из этих сценариев. Ни один из этих падений».

Я выключил кран и сел за стол, наконец-то отрезав себе хлеб. Руки всё ещё немного дрожали, но дрожь была уже моей.

– Сначала разберись, где кончается «их» и начинается «ты», – пробормотал я.

Ответа не последовало. Но где-то глубоко, в том месте, где под кожей вращается невидимая ось, мне показалось, что спираль на секунду сместилась. Совсем чуть-чуть – на полшага в сторону.

Впервые за долгое время это движение принадлежало мне.