Читать книгу Спираль, которая помнит - - Страница 3

Ночью после истории с ножом я почти не спал. Организм обиделся: вместо привычной усталости он получил чужую жизнь в нагрузку и никак не мог решить, что с ней делать.

Каждый раз, как я закрывал глаза, ладони вспоминали тяжесть рукояти. Пальцы сжимались сами, кожа будто грубела, становилась толще, старше. Я чувствовал, как в чужом теле когда-то ноют суставы после долгой смены, как режет кожу сухость, как плечи сводит от однообразного движения.

Стоило открыть глаза – всё исчезало. Моя комната, мой потолок, мой будильник с треснувшим пластиком. Мои руки, без шрамов и мозолей, с обычной офисной бледностью.

Чужое тело отступало. Но память о нём нет.

Я переворачивался с боку на бок, ловил каждый вздох, как будто проверял: это точно моё дыхание или где-то рядом дышит кто-то ещё.

«Спи», – советовал голос.

– Легко сказать, – буркнул я в темноту.

Ответа не последовало. Но ощущение, что я в комнате не один, не ушло.

В какой-то момент я всё-таки провалился в тяжёлую, вязкую дремоту, из которой вынырнул не от будильника. Меня выдернуло ощущение, что в руке снова что-то есть.

Пальцы были напряжены, будто сжимали рукоять. Ладонь помнила шершавость, а подушечки – чуть влажный холод металла. Я резко сел и первым делом посмотрел на руку.

Она была пустой.

Обычные пальцы. Обычная кожа. Немного пота на ладони от ночной нервотрёпки. Но ощущение тяжести никуда не делось. Как будто кто-то забыл вернуть нож в реальность, и он остался где-то между сном и явью, продолжая лежать в руке, которой у меня никогда не было.

Я постоял так пару секунд, перед тем как встать.

На кухне было ещё темно. Я включил свет, щурясь от резкого жёлтого круга под потолком, и автоматически посмотрел на подставку с ножами. Длинный, тяжелее остальных, тот самый, которым я обычно резал мясо, торчал третьим слева. Совершенно невинный, просто кусок стали с пластиковой ручкой.

Я протянул к нему руку и точно в таком же месте остановился, как прошлым вечером.

Тело помнило. Пальцы помнили. Внутри они уже сжимали рукоять, хотя снаружи ещё висели в воздухе.

– Прекрасно, – сказал я себе. – Ещё чуть-чуть, и я начну бояться собственной кухни.

«Ты боишься не ножа», – спокойно заметил голос. – «Ты боишься того, что он уже делал до тебя».

Я сжал зубы.

– Эти сцены уже были, – сказал я. – Уже случились. Что бы там ни произошло, оно не моя вина.

«И не твоя ли ответственность?»

Вопрос прозвучал мягко, без нажима. Но от него внутри будто что-то скривилось.

Я всё-таки взял нож. Медленно. Доказать себе, что могу. Рукоять легла в ладонь почти ласково. Она и правда была меньше, легче, чем в чужой памяти. Но движение пальцев оказалось таким же.

Не моим.

Рука чуть провернулась, меняя хват. Клинок пошёл не по прямой, а лёг под углом – точно так, как режут не хлеб, а что-то более плотное. Я поймал себя на том, что автоматически ищу, где удобнее поставить локоть, чтобы вес тела пошёл вниз.

Я никогда так не делал. Мне не для чего было.

Я положил нож на доску и отступил на полшага.

– Хватит, – сказал я вслух.

Кухня честно промолчала.

«Тело помнит быстрее, чем голова», – сообщил голос. – «Ты удивляешься, но так было всегда. Любой ребёнок сначала падает, а потом понимает, что тут вообще есть сила тяжести».

– Разница в том, что это не мои падения, – ответил я. – И не мои руки.

«Но это всё равно твоя ладонь, когда ты их проживаешь», – не споря, напомнил он.

Я поставил воду, сделал себе кофе и сел за стол с кружкой, которая грела ладони чуть лучше любого утешения.

Телефон на тумбочке мигал уведомлениями. «Список» ждал свою следующую строку.

Я открыл заметки и, не давая себе думать слишком долго, набрал: «Руки. Грубые, с шрамами, сухая кожа. Длинный нож. Белый стол. Запах мяса, старый жир, крик ребёнка за стеной. Чувство, что если отпустить рукоять, всё развалится, а если не отпустить – всё уже развалилось».

Посмотрел на набранный текст.

Было ощущение, что я фиксирую чужой приговор.

Кофе остыл быстрее, чем мне хотелось. Я допил его в несколько глотков, наскоро умылся и собрался на работу. Движения тела были отточены, привычны, но в каждом я искал лишнее. Чужое.

Как я держу зубную щётку? Не странно ли ставлю ногу на ступеньку, когда шнурую ботинок? Не слишком ли уверенно поворачиваю ключ в замке?

До двери дошёл уже с лёгким смехом над самим собой. Паранойя, следующая станция – фольга на голове.

На улице было прохладно. Воздух стягивал кожу на руках, и мои собственные пальцы наконец-то почувствовали себя на месте.

До остановки нужно было пройти мимо маленького супермаркета. Обычно я забегал туда вечером, но сегодня вспомнил, что дома кончился хлеб. Время ещё было, и я свернул к стеклянным дверям.

Внутри пахло привычным миксом из резиновых перчаток, выпечки и дешёвого порошка. Тележки дребезжали, чьи-то шаги шуршали по плитке. Мир казался до боли нормальным.

Я взял корзинку, кинул туда буханку, пачку молока и кое-что по мелочи. У кассы уже выстроилась небольшая очередь. Я встал в конец, машинально глядя на чужие руки.

Руки кассирши бегали по клавиатуре и сканеру быстрыми, отрывистыми движениями, будто она мстила кнопкам за всю свою жизнь. У мужчины передо мной пальцы были разбиты, ногти в заусенцах; он сжимал пачку сигарет так, как я ночью сжимал рукоять ножа. Девушка левее придерживала ребёнка за локоть – слишком крепко для нежности, слишком мягко для настоящего запрета.

Я считал чужие пальцы, как кто-то другой считает деньги.

«И что ты надеешься там увидеть?» – поинтересовался голос.

– Надеюсь, что у кого-то всё нормально, – честно ответил я про себя.

«Ты надеешься, что чьи-то руки ещё ни в чём не виноваты», – поправил он. – «Плохая новость: вина – это не только кровь. Иногда достаточно один раз не дотянуть, не удержать, не подписать, не вернуть».

Очередь двинулась. Пластиковая лента под товарами ехала, как конвейер, выдающий одинаковые жизни в разных упаковках.

Я поймал себя на том, что стою, сжимая ручку корзинки так же, как ночную рукоять ножа.

Разжал пальцы намеренно.

Кассирша назвала сумму мужчине передо мной. Он сунул в терминал карту, дождался писка и убрал чек, не глядя. Всё на автомате. На ленте остались одинокие конфеты, забытые кем-то, кто уже ушёл.

«Ты опять бежишь по тому же кругу», – сказал голос.

Сначала я принял это за обычную мысль. У всех в голове иногда всплывает что-то вроде «сколько можно» или «надо бы всё поменять».

Но эта фраза звучала чужим почерком.

Слишком ровно. Слишком спокойно. Без привычной смеси оправданий и самообвинения, в которых я обычно утоплю любую идею.

Я шагнул вперёд вместе с очередью.

– Не круг, а спираль, – автоматически поправил кто-то во мне.

Я замер.

Я так не говорил. «Спираль» – красивое слово, но не из моего повседневного набора. Я, скорее, сказал бы «болото», «бег по кругу» или в лучшем случае «колесо».

Сейчас же слово легло в голову так, будто там давно лежала под него форма.

«Ну вот», – тот же голос мягко кивнул где-то внутри. – «Узнаёмся».

Кассирша взглянула на меня через плечо предыдущего покупателя.

– Следующий, – сказала она.

Я машинально выложил хлеб, молоко и шоколадку на ленту. Смотрел, как сканер один за другим подтверждает их существование короткими писками.

– Ты кто? – спросил я тихо. Губами, не звуком.

«Не тот вопрос», – ответил голос.

– А какой тогда правильный?

«Почему ты решил, что я – не ты».

Кассирша назвала сумму. Я сунул карту в терминал, глядя на экран так, словно там мог появиться ответ получше.

На табло высветилось привычное: «Одобрено».

Где-то в глубине головы странно отозвались слова: «Одобрено тоже не тобой».

Я забрал пакет, вышел из магазина и остановился прямо у двери. Люди обходили меня, кто-то толкнул плечом и пробормотал что-то недовольное. Я стоял как человек, который неожиданно забыл, куда вообще шёл.

– Если ты – это я, почему ты говоришь, как чужой? – спросил я почти вслух.

«Потому что ты слишком долго делал вид, что я – шум», – спокойно ответил голос. – «Шум, который мешает спать и жить по прямой. Пришлось стать чётче».

Ветер обжёг лицо. Я вдохнул глубже, чем обычно. Воздух показался тяжелее, как перед грозой.

Разговаривать с голосами – плохой знак в любой психиатрии. Но между «голосом, который приказывает» и «голосом, который объясняет», всё же есть разница.

Этот не звал прыгать из окна и не предлагал сжечь мир. Он всего лишь называл то, что и так происходило, другими словами.

Я дошёл до остановки, сел на холодную металлическую скамейку и уставился на табло. Мой автобус должен был прийти через две минуты.

«Ты можешь поехать, как всегда», – сказал голос. – «А можешь сделать иначе. Сейчас разницы почти нет. Почти».

– Почти? – переспросил я.

«Спираль – не круг», – напомнил он. – «Те же точки, но на другом уровне. Любое смещение – даже на полшага – меняет всё дальше. Вопрос только в том, готов ли ты признавать последствия своих шагов».

Я смотрел на мигающие цифры на табло и думал о мужчинах с ножами, женщинах у окна и мальчиках на холодном полу, которыми просыпался по ночам.

Они не выбирали меня. Но я почему-то выбирал их.

– Ты хочешь сказать, что я могу вмешиваться? – тихо спросил я.

«Ты уже вмешался», – напомнил голос. – «В той кухне, где нож ждал, пока его опустят не туда. Ты забрал у этой сцены одну развязку и дал ей шанс на другую. Или, по крайней мере, попробовал».

Меня передёрнуло.

– Это было в прошлом, – выдохнул я. – Уже случилось. Как я мог что-то изменить?

«Для спирали нет такого «уже», как ты его понимаешь», – сказал он. – «Есть точки напряжения. Узлы. Чем сильнее в них боль, тем громче они звучат. Ты слышишь их сразу на всех витках. А вот, что ты с этим делаешь – это уже твой выбор. И твоих рук».

Автобус появился на горизонте. Зелёный, с облезшим логотипом сбоку. Подкатил к остановке, шины зашипели, двери открылись, выдохнув тёплый воздух салона.

Люди потянулись внутрь. Кто-то торопился, кто-то зевал, кто-то даже не поднял глаз от телефона.

Моё тело сделало движение вперёд из привычки. Ноги сами хотели занять место в потоке. Я усилием остановил их, словно поймал за воротник.

– И что будет, если я не поеду? – спросил я.

«Увидишь», – ответил голос. – «Или не увидишь. Тоже вариант».

Я остался стоять под навесом. Сердце билось чаще, чем того требовали мои ничем не примечательные действия.

Автобус уже почти заполнился. В окна я видел людей, сжавшихся в привычных позах: кто-то прижимал пакет к груди, кто-то – сумку, кто-то – ребёнка.

У второй двери стоял мужчина лет тридцати пяти, с мальчишкой, который держался за поручень. Ребёнок тянулся к окну, что-то возбуждённо показывая пальцем. Мужчина ответил рассеянной улыбкой и кивком.

Я не слышал, что они говорят, но видел губы.

«Смотри внимательнее», – сказал голос.

Я сглотнул и сделал шаг ближе к краю тротуара.

Двери начали закрываться. В этот момент кто-то сзади резко крикнул: «Подождите!». К остановке подбежала женщина, махая рукой. Водитель, уже почти отпустив педаль, раздражённо ударил по кнопке. Двери ещё раз дрогнули, приоткрываясь.

Автобус дёрнулся вперёд, потом резко притормозил – кто-то на дороге решил перестроиться без поворотника.

Мальчик у двери не удержался.

Я видел это как в замедленной съёмке. Его пальцы соскальзывают с поручня, тело кренится, плечо летит к краю ступени, колени подгибаются. Мужчина хватает его за куртку, но запаздывает на секунду.

И именно в эту секунду двери чуть приоткрыты.

Сцена, которую я увидел в голове, была совсем другой.

В ней мальчик падал вниз, вылетая из автобуса на асфальт. Водитель не успевал отреагировать. Шум, крики, кровь, серая каша из испуга и вины. Время, которое потом делится на «до» и «после» для всех, кто оказался рядом.

В реальности всё обошлось.

Кто-то из пассажиров, стоявших ближе, успел выставить ногу, подперев ребёнка. Мужчина дёрнул его назад. Мальчик ударился плечом о поручень и расплакался – громко, обиженно, без крови.

Автобус постоял ещё пару секунд и поехал дальше.

Я стоял у остановки, чувствуя, как ледяная волна откатывается от груди.

«То, что ты увидел, – один из витков», – сказал голос. – «Он существовал. Существует. Где-то. В чьей-то памяти. В чьей-то ночи. Твоё дело – какой из них ты подпитываешь своим вниманием и своим выбором».

– Ты хочешь сказать, что если бы я сейчас зашёл в автобус…

«Ты прошёл бы через эту сцену изнутри», – спокойно ответил он. – «Может быть, не в этот день. Может, в другой. Но спираль любит повторения. Ей всё равно, на каком витке ты наступишь на свой нож».

Я не сразу заметил, что моих ладоней почти не чувствую. Разжал пальцы с усилием. Они заныли глухой болью, как после тяжёлой физической работы.

Руки, которые никогда не держали ничего тяжелее пакета с продуктами, вдруг вели себя так, будто уже не раз срывали кого-то с края.

Я медленно сел обратно на скамейку.

– И что теперь? – спросил я.

«Теперь ты хотя бы знаешь, что твои руки – не чистый лист», – сказал голос. – «Они уже держали нож. Они уже хватали за воротник. Они уже отпускали, когда нужно было держать, и держали, когда пора было отпустить. Ты просто раньше предпочитал этого не замечать».

– Звучит вдохновляюще, – поморщился я. – Ты так со всеми разговариваешь или мне особенно повезло?

«Ты первый, кто всерьёз слушает», – прозвучало почти ласково.

Я усмехнулся и поднялся.

До работы можно было дойти пешком. Дольше, чем на автобусе, но сейчас длина пути казалась не недостатком, а возможностью. Каждый шаг, который я делал по тротуару, отдавался внутри лёгким смещением спирали.

Я шёл и думал о том, сколько решений в жизни мы делаем руками. Подписать. Не подписать. Нажать кнопку. Закрутить гайку. Перерезать провод. Удержать. Оттолкнуть. Погладить. Ударить.

И как мало при этом помним, сколько чужих решений прожито в нас до наших собственных.

На работе мой день потянулся привычной, вязкой рутиной: письма, цифры, совещания, отчёты. Люди жестикулировали, объясняли что-то, держали ручки, блокноты, кружки. Я ловил не слова, а движения.

Вот коллега нервно щёлкает колпачком ручки – слишком быстро, как будто заглушает этим звук собственных мыслей. Вот Игорь, начальник, ставит ладонь на стол, чуть наклоняясь вперёд – жест человека, который привык давить не голосом, а самим фактом своей устойчивости. Вот девушка из соседнего отдела держит телефон двумя руками, будто тот может выскользнуть и разбиться вместе со всем, что у неё есть.

«Руки выдают больше, чем рты», – сказал голос где-то между двумя совещаниями.

– Ты специалист по невербалике? – мысленно хмыкнул я.

«Я архивариус», – серьёзно ответил он. – «Только архив у нас с тобой общий».

Вечером, возвращаясь домой, я поймал себя на том, что первый раз за долгое время не хочу сразу утонуть в ленте, сериале или музыке. В голове и так была целая выставка чужих кадров.

Дома я снял куртку, поставил пакет на стол и посмотрел на свои ладони. Они были обычными, как на паспортном фото.

Я поднял одну и медленно сжал пальцы.

Внутри, на уровне, который нельзя увидеть ни на одном снимке, вместе с этим движением отозвались десятки других: рука мясника над костью, рука женщины, подписывающей согласие, рука мужчины, держащая чужой воротник у двери автобуса.

– Ладно, – сказал я себе. – Допустим, ты – тоже я. Допустим, мы теперь заодно. Тогда у меня к тебе один вопрос.

«Слушаю», – ответил голос.

– Если мои руки уже столько всего натворили на других витках, я вообще имею право считать себя нормальным человеком?

Пауза затянулась.

«Нормальный человек – это тот, кто умеет делать вид, что не понимает, что делает», – сказал он наконец. – «Ты этим заниматься уже не сможешь. Придётся быть живым».

Я усмехнулся.

– Звучит как ещё более сомнительная перспектива, чем фольга на голове.

«Зато честная», – заметил голос.

Я выключил свет на кухне и пошёл в комнату.

Перед тем как лечь, ещё раз посмотрел на свои руки. Они были всё теми же. Но теперь я знал: это не просто две конечности, выросшие из моего тела. Это целая история решений, чужих и моих, сплетённых в одну спираль.

И то, что я буду делать ими дальше, уже не получится списать ни на наследственность, ни на усталость, ни на «так получилось».

Руки, которые уже держали нож, в каком-то смысле наконец-то оказались свободны.