Читать книгу Спираль, которая помнит - - Страница 4

После того утра с автобусом голос затих.

Не исчез – именно затих, как радио, в котором убавили громкость, но не выключили. Я привык к его коротким репликам, к комментариям на полях жизни, будто внутри меня поселился невидимый редактор. И его внезапное молчание раздражало сильнее, чем собственные мысли.

Несколько дней прошли почти спокойно.

Почти.

Сны никуда не делись. Чужие утра, чужие комнаты, чужие запахи продолжали приходить, как смены на заводе, который работает без выходных. Но теперь к ним добавилось ещё одно ощущение: будто кто-то специально даёт мне передышку именно днём.

На работе всё было настолько же предсказуемо, как и всегда.

Игорь проводил совещания тем же голосом, в котором «надо» звучало громче, чем любое «можно». Коллеги жонглировали задачами и жаловались на дедлайны, как на непогоду. Чаты днём бурлили, вечером изображали усталое затишье. Моя жизнь снаружи была нормальной.

Внутри же всё начало тихо перекраиваться.

Я ловил себя на том, что слушаю не слова людей, а паузы между ними. Смотрю не в экран, а в то, как мой палец зависает над кнопкой «отправить». Прежде чем нажать, я мысленно прислушивался: отзовётся ли тот самый спокойный голос или нет.

Он молчал.

Иногда это молчание было облегчением. Иногда – похоже на демонстративный игнор.

На третий день я не выдержал.

Вечер был обычным. Дом, усталость, свет кухни, тарелка с чем-то съедобным, поверхностные новости на фоне. Я выключил телевизор в середине очередного сюжета о чьём-то скандале и сел за стол с ноутбуком.

Открывать поисковик на эту тему я боялся давно.

«Голоса в голове» – один из тех запросов, с которых дорога ведёт в две стороны: к молитвам и к психиатрии. Ни то, ни другое меня особенно не радовало.

Но сейчас молчание внутри оказалось хуже любых страшилок.

Я набрал: «слышу голос в голове это нормально».

Поисковик выдал привычную кашу из форумов, статей, медицинских каналов и развлекательных опросников наподобие «угадай, насколько ты безумен». Я скроллил, чувствуя, как внутри всё сжимается.

«Психические расстройства», «шизофрения», «галлюцинации», «лекарственная терапия» – слова выстреливали одно за другим, как пули.

Статьи делились на два лагеря. Одни предлагали срочно идти к врачу, не раздумывая. Другие успокаивали: «это всего лишь внутренний диалог», «так у всех», «вы просто слишком внимательно слушаете свои мысли».

Я не видел среди них того, что происходило со мной.

Мой голос внутри не был моей мыслью, только громче. Он был другой. Словно человек, который сидит рядом, смотрит на тот же мир, что и ты, но по-своему расставляет акценты.

Я крутил колесо мыши, не запоминая ни один текст до конца.

Где-то на середине очередной длинной статьи, где уверенным тоном объяснялось, что «голос может быть частью иллюзии контроля, связанной с тревожным расстройством», внутри что-то дрогнуло.

«Если бы я был “иллюзией контроля”, ты бы давно уже научился меня выключать», – сказал знакомый голос спокойно.

Меня чуть не свело мышку.

Я застыл с рукой на тачпаде, ощущая, как по спине медленно ползёт холод.

– Ты выбрал момент, – выдохнул я.

«Ты сам выбрал», – не согласился голос. – «Я не вмешиваюсь, пока ты отчаянно пытаешься доказать себе, что я – ошибка. Это нечестный спор».

На экране оставалась та же статья. Я смотрел на слова, но слышал только его.

– Если ты не ошибка, то кто? – спросил я.

«Забавно», – отметил голос. – «Ты живёшь среди людей, которые легко верят в то, что есть по крайней мере один Бог, ангелы, нечисть, энергетические потоки и ретроградный Меркурий. Но стоить тебе услышать собственный складный голос – и ты бежишь в поисковик как в приёмный покой».

Я поморщился.

– Меня больше пугает не то, что ты есть, а то, что тебе слишком много известно.

«Тебе тоже», – поправил он. – «Просто ты привык считать, что всё, что ты не впихнул в свою “биографию”, не имеет права звучать».

Я закрыл вкладку с медицинской статьёй и открыл пустой документ.

Печатать мысли всегда было проще, чем говорить. Даже себе.

Я набрал: «Голос. Спокойный. Говорит не как я. Не давит, не кричит, не обвиняет. Комментирует. Помнит чужие сцены так, как будто был там».

Потом добавил: «Бояться?»

«Смысла нет», – прозвучало сразу. – «Если я – болезнь, ты уже давно ею живёшь. Если нет – ты всё равно со мной до конца. В обоих вариантах паника не помогает».

Я посмотрел на слова «болезнь» и «до конца» и почувствовал, как внутри что-то скручивается узлом.

– Ты можешь хотя бы иногда отвечать как человек, а не как философская справочная? – спросил я.

«Могу», – согласился он. – «Но ты же знаешь, меня мало интересуют красивые формулировки. Меня интересует, что ты собираешься делать с тем, что и так уже есть».

Я какое-то время молчал, чувствуя, как курсор мигает в пустой строке.

– Откуда ты знаешь про нож? – наконец спросил я. – Про автобус? Про те сны, которых я ещё не успел записать?

«Потому что я – это то место, где они все пересекаются», – ответил голос. – «Не “кто”. “Где”».

Определение было настолько странным, что я даже не сразу смог обидеться.

– Место? – переспросил я. – Ты хочешь сказать, ты… локация?

«Можно и так», – неохотно согласился он. – «Если тебе проще думать образами. Представь себе нитку, протянутую через несколько слоёв ткани. На каждом слое – своя картина. Свой дом, свои руки, свои решения. Нитка проходит через все, связывает их и иногда чуть тянет. Я – эта нитка. А ты – то место, где она осознала себя».

Я откинулся на спинку стула.

Если бы кто-то другой рассказал мне это вслух, я бы решил, что он слишком увлёкся эзотерикой или давно не выходил из кабинета психотерапевта. Но внутри это почему-то ложилось ровно, почти знакомо.

– То есть я… – я зыркнул на экран, будто боялся, что слова сами напечатаются. – Я не один человек?

«Ты один», – возразил голос. – «Просто ты не первый на этой нитке».

Я представил себе вереницу людей, нанизанных на что-то невидимое: мальчика у окна, мужчину с ножом, женщину, подписывающую письмо, человека с билетом в один конец. У каждого своё тело, свои ошибки, свои оправдания. Но где-то в глубине у них одна и та же точка обзора.

– И где тогда “я”? – спросил я. – В теле? В памяти? В тебе?

«В выборе», – прозвучало просто.

От такой простоты хотелось выругаться.

– То есть все остальные, до меня, тоже выбирали?

«Они пытались», – сказал голос. – «Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то вообще не признавал, что может сделать шаг в сторону. И всё же каждый, даже тот, кто “ничего не решал”, решал этим самым».

Я вспомнил нож в чужой руке, автобус, мальчика на ступеньке. Почувствовал, как внутри опять сжимаются ладони.

– Они провалили экзамен? – спросил я. – Я теперь пересдаю за всех?

«Это не экзамен», – мягко сказал голос. – «И не “карма”, если ты к этому клонишь. Никто не сидит с блокнотом и не ставит галочки. Есть только спираль, в которой одни и те же узлы повторяются, пока кто-то не делает шаг иначе. Это всё».

Я выключил ноутбук. Экран погас, отражая в чёрной поверхности моё лицо.

Я долго смотрел на него.

Мне стало не по себе от мысли, что через эту же точку смотрели десятки других людей до меня. Что мои глаза – лишь очередная рамка, в которую вставлено нечто более старое, чем паспорт и история болезни моего рода.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, я приму твою версию. Ты – не глюк. Ты – нитка. Я – место, где эта нитка наконец решила перестать молчать. Зачем? Что тебе надо?

«Мне?» – в голосе появилось лёгкое удивление. – «Мне от тебя нужно очень немного. Чтобы ты жил не на автопилоте».

Я фыркнул.

– Это звучит одновременно банально и невозможо.

«Невозможно будет, если продолжишь делать вид, что ничего не происходит», – ответил он. – «Ты уже вмешался в одну кухню. Уже изменил одну сцену. Уже избежал одного автобуса. Ты думаешь, это случайность?»

Я вспомнил мужчину, выставившего ногу, и ребёнка, который ударился только плечом.

– Но это ведь не я их спас, – возразил я. – Я даже не подошёл.

«Ты не дал спирали замкнуться на тот вариант, который уже видел», – спокойно сказал голос. – «Иногда достаточно просто не войти в привычную дверь. Не сделать привычное движение. Не произнести привычную фразу. Ты удивишься, сколько крови в этом мире пролилось не потому, что кто-то взял нож, а потому что кто-то вовремя не промолчал или наоборот».

Я задумчиво провёл пальцами по столешнице.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, я согласен смотреть внимательнее. Но есть одна проблема.

«Только одна?» – кажется, если бы у него была бровь, она бы приподнялась.

– Я живу не в вакууме. У меня есть начальник, deadlines, мама, люди вокруг. Если я начну прислушиваться к каждому “узлу”, к каждому “сигналу”, я просто перестану двигаться. Буду стоять посреди жизни и смотреть, как всё проходит мимо.

«Это происходит уже сейчас», – без злобы напомнил голос. – «Ты годами ходил по тем же маршрутам и думал, что живёшь, потому что устаёшь к вечеру. Разница в том, что теперь ты хотя бы замечаешь, где у тебя внутри начинают кричать дети, держать ножи и подписывать письма».

Я поморщился. Образы были слишком точными.

– То есть ты предлагаешь мне устроиться… кем? – спросил я. – Сторожем своей собственной головы?

«Скорее, смотрителем архива», – сказал голос. – «Но не пассивным. Ты не музейный хранитель, который просто считает экспонаты. Ты тот, кто решает, какие из этих историй продолжатся, а какие закончатся на тебе».

В дверь тихо постучали.

Я вздрогнул так, будто меня застукали за чем-то неприличным.

– Сынок, ты дома? – послышался голос мамы.

Я посмотрел на часы. Мы договорились, что она зайдёт «как-нибудь на неделе», но я не думал, что это «как-нибудь» случится так скоро.

– Дома, заходи, – крикнул я, чувствуя, как внутренний разговор резко смещается на задний план.

Мама вошла с привычным пакетом в руках.

Любое её появление редко обходилось без какой-нибудь еды, которой «тебе всё равно не вредно, ты у меня худой». Пакет шуршал, ключи звякали, пальто на вешалке задышало чужим холодом.

– Я ненадолго, – сказала она, ставя пакеты на стол. – Просто по пути была. Да и… – она махнула рукой в воздух, как будто пыталась отмахнуться не от пыли, а от мыслей. – Решила зайти.

Я смотрел на её ладони.

Они были знакомыми до боли: тонкие пальцы, сеть мелких морщинок, следы от нитки на подушечках – она всё ещё иногда шьёт по ночам. Те же руки когда-то держали меня, когда я падал. Те же руки, возможно, когда-то дрожали от тех же непонятных голосов, о которых она вскользь упоминала в прошлом разговоре.

– Ты нормально выглядишь, – сказала она, окидывая меня быстрым взглядом, из которого я умел читать больше, чем из любого разговора. – Я думала, ты хуже.

– Спасибо за доверие, – хмыкнул я.

Она достала из пакета пирог, какие-то контейнеры, привычно заняв половину стола. Пространство сразу наполнилось запахами еды и той самой странной смеси беспокойства и заботы, которую умеют создавать только матери.

– Слушай, – начал я, пока она перекладывала что-то из пакета в холодильник. – Помнишь, ты говорила про… сны? Что у тебя в молодости тоже было.

Её плечи чуть вздрогнули.

Настолько едва, что, если бы я не смотрел специально, не заметил бы.

– Ну, – сказала она. – Всё у кого-то когда-то было. Молодость – вообще странная штука. Что, снова приснилось? Не бери в голову.

«Она врёт», – спокойно сообщил внутренний голос. – «Не потому, что хочет от тебя что-то скрыть. Потому что привыкла не смотреть туда».

Я тихо выдохнул.

– Мне не просто снится, – сказал я. – Я… иногда слышу.

Мама замерла, держа в руках пакет с каким-то супом. Пакет чуть шуршал, как будто пытался выбраться сам.

– В смысле? – спросила она. Голос стал суше, чем минуту назад.

– Внутри, – сказал я, чувствуя, как с каждым словом внутри сжимается пружина. – Как будто… кто-то комментирует. Не орёт, не приказывает. Просто говорит. Знает то, чего я не должен знать. Помнит чужие вещи. Иногда – заранее.

Пакет рухнул в раковину.

Мама подняла на меня глаза.

В них не было ужаса. Не было и удивления. Там была та самая усталость, которую я видел у мужчины в ночном вагоне: когда тебя ничем не удивишь, но каждый новый факт всё равно тяжело класть внутрь.

– Сын, – сказала она после паузы. – Ты если что, сразу скажи. Мы можем… ну… есть специалисты. Это не стыдно. Главное – не запускать.

«Вот оно», – отозвался голос. – «Страх диагноза. Страх, что тебя перестанут считать “своим”».

Я чуть сжал кулаки под столом.

– Я не о том, – сказал я. – Я не слышу команд. Не вижу демонов. Не думаю, что я Наполеон. Я знаю, как это звучит, но это не то. Он… – я запнулся, впервые называя голос так вслух, – он нормальный. Спокойный. Иногда даже полезный. Он… предупреждает.

Мама внимательно смотрела на меня, словно пыталась взвесить каждое слово.

– Предупреждает? – переспросила она.

– Ну… – я замялся. – Про автобусы. Про ножи. Про… шаги. Про то, где может быть хуже, чем сейчас.

Мне хотелось рассказать всё – про кухню, про мужчину, про ребёнка, про другие сцены. Но я понимал: слишком много деталей сделает мой рассказ похожим на исповедь, после которой обычно вызывают врача, а не обнимают.

Я выбрал середину.

– Ты веришь, что такое может быть? – спросил я. – Что… не всё в голове – бред?

Она отвела взгляд. Посмотрела в сторону окна, где отражался её силуэт и чуть помятое лицо.

– Когда я была моложе, – тихо сказала она, – я тоже иногда… чувствовала. Будто… – она мотнула головой, подбирая слова, – будто кто-то на меня смотрит изнутри. Не враг. Не чудовище. Скорее… как будто ты не один. Ты сам, и ещё кто-то. Который уже прожил всё это и знает, чем закончится, если ты сейчас промолчишь или промолчишь в другой раз.

Я затаил дыхание.

– И что ты делала? – спросил я.

Она усмехнулась коротко, почти безрадостно.

– Как все, наверное. Делала вид, что это просто нервы. Тогда было не до этого. Работать надо было, тебя растить, жить. В больницу я не пошла только потому, что… – она на секунду замолчала, – потому что очень боялась, что меня там убедят, будто я больная. А я не хотела быть больной. Проще сделать вид, что этого нет.

«Вот твой круг», – тихо сказал голос. – «Тот самый, который ты всё время принимаешь за норму».

Мама вздохнула.

– Потом всё стало реже, – продолжила она. – Или я перестала замечать. Не знаю. Один раз… – она запнулась, – один раз не послушала. А потом всю жизнь думала: если бы тогда… – она оборвала фразу и махнула рукой. – Ладно, неважно. Сынок, если что-то тебя беспокоит так, что ты не можешь жить, надо идти к врачу. Не чтобы тебя “лечили”, а чтобы объяснили. Хороший врач не сделает хуже.

«Иногда делает», – шепнул внутренний голос. – «Но она этого не знала. Или не хотела знать».

Я кивнул, хотя никакого решения пока не принял.

– Я подумаю, – сказал я.

Она ещё немного посуетилась на кухне, проверила, есть ли у меня чистые полотенца, не пора ли выкинуть какую-то старую банку из холодильника, не слишком ли у меня тихо в квартире.

Перед уходом задержалась в дверях.

– Только, если вдруг… – начала она и осеклась. – Ладно. Просто помни: ты мой. Что бы там у тебя ни было в голове. Даже если там целый хор.

«Обижает», – негромко заметил голос. – «Я явно не хор».

Мама ушла. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Я остался один – формально. Фактически нас было как минимум двое.

Я облокотился о косяк и провёл ладонью по лицу.

– Ты слышал, – сказал я в пустоту квартиры. – Ты слышал, да?

«Я всегда слышу», – ответил голос. – «Особенно то, что люди стараются не досказывать».

– То есть ты был и в её… – я помедлил, – нитке?

«Нитка – одна», – напомнил он. – «Просто не все смотрят в её сторону. Твоя мать долго делала вид, что у неё нет права на выбор. Её можно понять. В её время за любой “неправильный” голос можно было надолго оказаться там, где никто не спрашивает, что ты чувствуешь».

Я представил маму молодой, с теми же руками, но без морщинок. В общаге, в очереди, в коридоре поликлиники. И где-то рядом – тот же самый тихий наблюдатель, которому тогда никто не дал слова.

– То есть ты… старше меня, – сказал я.

«Сложный вопрос», – ответил голос. – «У нитки нет возраста. Но если тебе легче – да. Я был и до тебя».

Я прошёл на кухню, сел за стол и положил ладони на столешницу, пальцами вперёд.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай сюда, нитка. Раз уж ты так любишь честность.

«Слушаю», – ответил он без иронии.

– Я не знаю, чем ты на самом деле являешься. Памятью рода, побочкой мозга, чьей-то шуткой, экспериментом или ещё чем-то. Но я знаю одно: мне придётся с этим жить. И я не хочу провести остаток жизни в бегстве. Ни от тебя, ни от себя. Если ты правда помнишь больше, чем я, если ты видишь эти узлы, о которых всё время говоришь, – ты будешь мне помогать. Не просто комментировать, а помогать.

Внутри повисла пауза, похожая на глубокий вдох.

«Я этим и занимаюсь», – спокойно сказал голос. – «Просто до сих пор ты считал любую помощь вмешательством. А вмешательство – угрозой идентичности. Тебе всё время казалось, что если я скажу что-то важное, ты перестанешь быть собой».

– А разве не так? – спросил я.

«Нет», – ответил он. – «Ты перестанешь быть собой, если продолжишь жить как до этого. На автопилоте. Делая вид, что не слышишь собственный страх. Собственный гнев. Собственное знание. То, что я говорю, – это тоже ты. Просто тот, кто смотрит не только изнутри своей биографии».

Я усмехнулся устало.

– Ладно, философ, – сказал я. – Давай проверим на практике. Если ты такой весь видящий нитки и узлы… где ближайший из них?

Ответ пришёл не сразу.

Сначала – ощущением.

Где-то в груди, ближе к диафрагме, возник тяжёлый холодный ком, похожий на тот, что бывает перед экзаменом или важным разговором. Ком был направленным. Не в прошлое, не в кухню, не в автобус. Вперёд.

«Завод», – сказал голос.

У меня внутри всё провалилось.

– Какой ещё завод? – спросил я, хотя прекрасно понимал, о чём речь.

«Тот, куда ты собираешься по работе», – ответил он. – «Тот самый, с лестницей. Там, где так любят экономить на перилах и инструкциях».

Перед глазами всплыло письмо от Игоря, которое я благополучно отложил «на потом». Командировка. Аудит. Обследование площадки клиента. «Ничего сложного, съездите, посмотрите, подпишете бумажки».

«Узлы редко бывают “ничего сложного”», – добавил голос уже тише.

Я медленно выдохнул.

Спираль, о которой он говорил, переставала быть красивой метафорой. Она становилась маршрутом, к которому мы с ним неумолимо приближались.