Читать книгу Тени под куполом. Город под куполом. Книга 2 - - Страница 5

Холод ударил в лицо, как только мы вырвались из коридора на предворотную площадь. Казалось, город выдохнул нам навстречу, и этот вдох был тяжёлым, пропитанным металлом, гарью и каким-то особым, неуловимым страхом. Мы знали: времени мало. «Окно», созданное пробоем в куполе, держалось недолго, и открывали его с определенным промежутком времени, те что остались за периметром каждая секунда тянулась, словно капля на лезвии ножа. Если оно закроется – мы окажемся в ловушке, и придется ждать нового открытие, которого мы можем и не дождаться.

Сирены выли за спиной, словно сам город жаловался на боль. Их гул сливался с топотом наших ног, и я чувствовала, как сердце отбивает тот же ритм: быстрее, быстрее, ещё шаг. Я старалась не оглядываться. За спиной оставались коридоры, тела, отблески витрин, запах крови и пластика. Впереди – единственный шанс выйти.

– «Окно» закрывается! – крикнул один из охотников, молодой, с лицом, изрезанным шрамами. Его голос надрывался, и в нём звучала паника.

– Вперёд! – Огнар вскинул руку. Его голос не дрожал, хотя в глазах плескалось то же, что и у нас всех – страх и ярость. – Вперёд, иначе сгинем тут!

Мы рванули дальше, каждый шаг отдавался ударом в висках. Я вцепилась в руку Мика, таща его за собой, хотя он пытался тянуть меня, защищать, заслонять своим плечом. Его дыхание сбивалось, губы пересохли, но он не отпускал меня.

И тогда я ощутила – не просто увидела, а именно ощутила – как купол повернул ко мне лицо. Его поле впереди мерцало, рябило, как натянутая кожа, и в этом ряби было что-то живое. Голос прорезал пространство внутри моей головы – глухой, тяжёлый, будто звук шевеления камней:

Ты – дверь.

Я споткнулась, сердце сжалось.

Ты – чужая кровь.

Я стиснула зубы, проглотила крик. Мик заметил мой рывок, крепче сжал мою руку.

– Лена! – его голос прорезал гул, резкий, хриплый. – Держись! Мы почти у цели!

Внутри всё переворачивалось. Купол видел меня. Купол знал меня. И он не просто наблюдал, он говорил со мной.

Мы почти добрались до ворот. И именно там нас ждали.

Из тени, что лежала у подножия стены, вышли они. Стражи.

Не люди.

Высокие, угловатые, их броня блестела чёрным зеркалом в свете сирен. Красные линзы глаз вспыхнули одновременно, и воздух стал гуще. В руках – копья с трещащими разрядами, электричество танцевало по ним, словно живые змеи.

Они встали рядом, перекрывая весь проход. Семь фигур. Чёрная стена.

Мы остановились. Тишина была невыносимой. Только сирены выли за спиной, и сердце билось в горле.

– Засада, – выдохнул кто-то из наших. – Они знали…

– Молчать, – рявкнул Огнар. Его голос был тяжёлым, как камень. – Спокойно.

Но спокойствия не было. Я чувствовала, как племя колеблется за моей спиной. Мы были слишком близко, чтобы отступить, и слишком слабы, чтобы прорвать строй. Каждый понимал: если они двинутся, мы падём.

Один из стражей шагнул вперёд. Его движения были отточенными, плавными, почти человеческими, но в этом и была пугающая чуждость. Он наклонил голову, красные линзы вспыхнули ярче.

– Идентификация: аномалия, – сказал он голосом, в котором было больше холода, чем металла. – Подтвердите источник.

Я почувствовала, как взгляды моих людей – да, моих, потому что в эту секунду они смотрели только на меня – ударили в спину. Они знали. Я знала. Только я могла что-то сделать.

Мик чуть подался ко мне, его плечо коснулось моего.

– Лена… – он шепнул так тихо, что никто, кроме меня, не услышал. – Только не теряй себя.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Услышала снова шёпот купола.

Они слепы. Сделай их глухими. Но помни: цена – всегда твоя.

Сердце ударило сильнее. Я открыла глаза и шагнула вперёд.

– Стой! – рявкнул Огнар. Его голос был полон предупреждения, но и надежды. Он ждал, что я сделаю невозможное.

Я посмотрела на стражей. Их было семь. Их сознания были переплетены, я это видела. Сеть. Красные точки, соединённые невидимыми линиями. Я могла потянуться к ним, войти туда, где они не ждали чужого.

Я шагнула в эту сеть. Внутри было холодно. Алгоритмы вращались, словно шестерёнки, каждая секунда резала разум. Я коснулась первой линии – и она задрожала. Один из стражей моргнул, его копьё качнулось.

Я глубже. Второй. Третий.

Они начали сбиваться. Их движение потеряли синхронность. Один из них обернулся к пустоте.

Племя за моей спиной зашевелилось. Я слышала шёпоты, слышала, как люди переводят дыхание. Но я знала: если оступлюсь, если перегну – будет кровь.

Мик держал меня за руку. Его пульс бился в моей ладони, будто напоминавший: я здесь. Я рядом. Не отпускай себя.

Стражи стояли. Они не атаковали. Но и не отступали. Их сеть сопротивлялась. Сопротивление росло.

Я чувствовала, как тонкая грань под ногами трескается.

Цена, прошептал купол. Ты готова?

Я чувствовала, как сеть сопротивляется, как будто она была не из кода и металла, а из нервов, жил, из самой сути живого существа. Стражи двигались рывками, как куклы, которым кто-то спутал нитки. Их красные линзы мигали – синхронность рушилась, но вместо слабости в этом было что-то опасное. Как зверь, что вдруг почувствовал, что в его пасти заноза, и теперь рвётся вырвать её вместе с плотью врага.

Мои глаза горели. Я знала это – чувствовала, как будто в них зажигались лампы, как будто я сама становилась тем красным светом. Мик крепче сжал мою ладонь, но я почти не ощущала его. Всё моё внимание было в другом мире – в холодном пространстве между машиной и сознанием.

Я шагнула глубже. И в этот миг сеть хлынула в меня.

Шум. Тысячи строк. Команды. Приказы. «Обнаружить – устранить», «аномалия – ликвидация». Они били по мне как камни, как кнуты. Я задыхалась. Но где-то в этом хаосе я нашла щель. Узкий проход, как ключевая дыра.

Я вложила туда мысль. Слово. «Забудь».

Первый страж замер. Его копьё поникло, тело сотряслось лёгкой дрожью, словно его внезапно разбудили. Второй сделал шаг назад. Третий начал разворачиваться к своим.

– Она их ломает, – прошипел кто-то из наших. – Смотрите!

Но радость была преждевременной.

Четвёртый страж взвыл. Нет, это был не человеческий крик. Его динамики захрипели, из них вырвался поток звуков – смесь помех и обрывков команд. Он рухнул на колени, схватился руками за голову. Его красные линзы мигали, как сломанные лампы.

И в этот момент я почувствовала: что-то идёт не так.

Я вложила слишком много. Сеть треснула.

Четвёртый страж запрокинул голову, его корпус выгнулся, из швов полетели искры. Он издал звук, похожий на ревущий хор.

А потом – тишина.

Он рухнул на землю. Мёртвый.

Запах горелого металла и озона ударил в лицо.

Я отшатнулась. В голове было пусто, будто часть меня вырвали наружу и раздавили.

– Лена… – Мик смотрел на меня, его глаза были огромными.

Я не смогла ответить.

Огнар шагнул вперёд, его тень легла на лица остальных. Он глядел на поверженного стража, а потом – на меня. В его глазах не было ни ужаса, ни страха. Там горел другой огонь.

– Сила, – сказал он глухо. – Вот она.

Но его голос был опасен. Слишком опасен.

Племя за моей спиной дрожало. Кто-то шептал молитвы, кто-то пятился, глядя на меня как на чудовище. И я понимала их. Потому что внутри я чувствовала то же самое.

Я убила. Снова.

Да, это был страж, машина. Но я видела его глаза. Я слышала его голос, его крик. И в его последнем миге там было что-то человеческое. Как будто я убила не металл, а душу.

Купол зашептал громче.

Каждая дверь ведёт не только наружу, но и внутрь. Теперь ты знаешь, что за этим порогом.

Я закрыла глаза, чтобы не слышать, но его шёпот был везде – в костях, в крови, в сердце.

Мик встряхнул меня.

– Лена! Очнись! Мы должны идти!

Я открыла глаза. Остальные стражи ещё стояли, но они колебались. Их сеть была разбита. У нас был шанс.

– Вперёд! – крикнул Огнар. – Быстро, пока они не оправились!

Племя рвануло к «окну». Кто-то волок раненого, кто-то шёл почти ползком. Я держала Мика за руку и тащила его вместе с собой. Ноги путались, дыхание рвалось. Перед глазами стояла картина: страж, выгнувшийся дугой, его крик, его смерть.

Я знала: это уже не сотрётся. Мы миновали стражей и нырнули в пролом в куполе, практически в последний момент, перед тем как проход схлопнулся, отрезая нас от города. Чистого но такого не живого, люди не люди ,машины не машины, это было страшно и не понятно.

И всё же мы бежали. Потому что позади оставалась Москва. Вся эта стерильная клетка, этот мёртвый рай. А впереди – единственный шанс выйти живыми.

По мере того, как мы удалялись от ворот, контроль над пространством ослабевал – но напряжение, которое мы привезли из города, оставалось внутри нас. Люди шли молча; некоторые чистили оружие, словно могли очистить этим и свою совесть.

Ночь в лагере встретила нас холодом и готовностью. Кто-то уже разложил лекарства и выдал бинты; кто-то проверял добычу; кто-то – молча считал убыли. Мы оставили за спиной пустоты – не только физические, но и внутренние. И эти пустоты ждали, когда мы придём, чтобы начать заполнять их воспоминаниями и страхами.

Тайра подошла ко мне первой. Она подошла без слов, руки её знали, что делать: наложила бинты на порезы и очистила лицо от пыли и грязи. Но она не отводила глаз от моего лица так, как делала это прежде. Её взгляд был пристальным, и в нём лежало не только сострадание – там был диагноз: «ты изменилась».

– Ты слышала? – спросила она тихо, её пальцы были теплыми, несмотря на холод ночи. – Волгин сказал свои слова. Он не просто наблюдает – он провёл подсчёт. Они начнут отвечать системно.

Я кивнула. Слова человека, чей голос раздавался с экранов, по-прежнему звенели в моей голове: «Мы наблюдаем аномалию». То, что было «аномалией», теперь имело имя, и имя это – я. А у имен – всегда последствия.

– Они придут, – продолжила Тайра. – Не только с солдатами. Они придут с планами. И не один купол – другие тоже посмотрят. Наши действия – это точка, от которой волны пойдут дальше.

Я сглотнула. Чувство вины было густым, как вязкая смола. Я вспоминала момент, когда страж рухнул, и в этом воспоминании не было ничего чистого. Я знала: даже если это была машина, в ней что-то было – остаток программы, возможно, даже рудиментарная отсылка к «человечности». И я убила это. Внутри меня залилось холодом: убийство нельзя стирать, даже если бумажки и цифры говорят обратное.

Мик сел рядом и молча держал мою руку. Его дыхание было ровным; он пытался вернуть меня к земле тем простым образом, которым могут делать люди. Он не говорил слов – только ждал, пока я сама соберу себя в кучу. Его лицо было покрыто пятнами, и в каждом пятне был отпечаток того, через что мы прошли.

– Что дальше? – спросил он наконец, тихо, как будто боялся разбудить что-то в ночи.

– Лечим, – ответила Тайра без колебаний. – Укрепляем стены лагеря, перекрываем подходы, готовим людей к вылазке, но с большей осторожностью. И ты, – её взгляд устремился на меня, – не используй дар так, как будто он игрушка. Цена слишком высока.

Я не стала спорить. В её словах было не просто предостережение – там была долгая память, знание тех, кто видел последствия и знал, что один неверный шаг может стать началом конца. Я прочувствовала это всем телом, и в этот момент мне захотелось закрыть рот, чтобы не произнести ещё одну команду миру, которая унесёт чью-то жизнь.

Ночь стелилась тихой, но тяжёлой, как пелена. Люди нагибались над ранеными, шептали им имена, как магию. Я не спала: сидела у огня и слушала, как в голове запоют голоса купола – то шепотом, то как будто издалека. Они говорили, не зная, что говорят: «ты – дверь… ты – трещина… чужая кровь…». И дальше, в этих повторах, было что-то похожее на приглашение – не убежать, а принять, не закрыть дверь, а пройти через неё.

Я понимала, что путь наш только начался. И что каждая новая вылазка оставит на нас след – на той стороне, где горит экран, и на той, где сидит старик у костра и шепчет имя ушедшего товарища. Мы пережили ночь, но цена уже отпечаталась в нас. Я сжала кулак и, глядя на темнеющее небо, дала себе клятву: думать дольше. Значит – выбирать по-новому.

Ночь не сразу проглотила наши голоса. Мы вернулись в лагерь усталыми, грязными, с чужими запахами на одежде: запах пластика, озона и железа – тот запах, который больше не принадлежал ни городу, ни нам в одиночку, а был чем-то общим, связывающим нас с тем, что мы вырвали и с тем, что потеряли.

Кто-то из ребят попытался поднять тост, но слова застряли в горле. Мы пили скудный бульон из металлической кружки, режущий по вкусу, но он казался праздником. Люди делили еду пополам и больше – делили друг с другом чувство причастности. Они спасали не только тело – они спасали душу, давая друг другу право быть.

В разговорах вокруг костра звучал вопрос: «Что дальше?» Его задавали тихо, как будто боялись разбудить уже проснувшийся мир. Кто-то предлагал организовать новую вылазку следующей ночью, другой – укрывать путь, третий – попытаться связаться с другими племенами. Но под каждым предложением лежало не столько рассуждение, сколько страх: мы натолкнулись на механизм, который отвечает. И названия у этого механизма – не только Волгин, не только стражи. За ним – система.

Я молчала, слушая, и слушала себя. Внутри меня жили две вещи, которые мешали дышать одной грудью. Первая – это чувство достижения: мы взяли то, что нужно было, и вернулись. Вторая – страшнейшая – понимание, что цена уже уплачена, и часть её вошла в меня. Я убила – хоть и стражей, но там был крошечный отблеск порядка, миссия, алгоритм. Я навсегда встряла между этими категориями. И это пугало меня больше всего.

Мик заметил это, посмотрел так, как смотрят те, кто любит не потому, что в этом выгода, а потому что иначе нельзя. Он взял мою руку и сжал. Никаких слов. Просто рука. И этого было достаточно, чтобы я не растаяла в себе. Его присутствие – не лекарство, но якорь.

Когда первые дела были улажены – раненых уложили, кто-то занимался бинтами, кто-то смолой от пломбы – Тайра подошла ко мне. Она заглянула мне в глаза так, как будто пыталась прочесть карту, которую я сама не знала наизусть. Её голос был тихим, но десять лет мудрости лежали в нём грузом:

– Волгин сказал: «Мы видим вас». Это не угроза, не пустая фраза. Это диагноз. Они обозначили нас, и теперь мы – наблюдаемые. Нам надо готовиться не к отдельным вылазкам, а к тому, что сотни алгоритмов начнут искать аномалии и вытаскивать их наружу, – проговорила она и задержалась: – Ты слышала, что сказала Алиса? «Лучше быть проклятой, чем пустой». Эта девочка знала своё сознание. И имей в виду: проклятье – это не клеймо, а инструмент. Но инструмент требует носителя. И носитель – ты, Лена.

Я кивнула и промолчала. Внутри была буря мыслей, но одно понимание стояло напротив всех: если мы станем только «хищниками», то мы скоро станем тем, что поедает нас же. Сила без цели превращается в тиранство. Тайра знала это. Она никогда не называла себя моральной авторитетной книгой, но ее слова были громче любых законов.

Кто-то поднял глаза к ночному небу. Я последовала за его взглядом. Над куполом – как тёмное пятно – тихо располагалась геометрическая тень. Какой-то угол, потом линия, и что-то, что напоминало каркас. Она не мигала, не светилась, просто висела, неподвижная, как мрачный герб над нашим миром. В лагере воцарилась тяжёлая тишина.

– Плот, – произнёс кто-то, и это слово упало в огненную пасть как свинец.

Тайра встала и направилась к краю лагеря. Её фигура в бледном свете костра казалась старой и молодой одновременно. Она подняла руку, и в её жесте было не моление, а вызов: «Мы смотрим обратно».

– Завтра разведка, – сказала она твёрдо. – Большая разведка. Мы не можем позволить им смотреть на нас в упор и оставаться молчаливыми. Нужно знать, что именно это – плоты или что-то иное. И ты, – её глаза остановились на мне, – будешь при ней. Без тебя – нам не разобраться.

Слова прозвучали не как приговор, а как обязательство. Я понимала, что это проверка: если я приму – я встану не только как инструмент, а как сознание, участвуя в решениях. Если не приму – меня оттолкнут и превратят в угрозу. Я вздохнула и слегка улыбнулась Мику. Эта улыбка была обещанием, которое я сейчас готова была себе дать.

Мы коротали ночь рассказывали друг другу мелкие истории сидя перед костром, связанные с детством и городскими мифами, старались держать тьму подальше разговорами. Но каждый разговор возвращался к главному: к тому, что купол посмотрел на нас и незаметно для большинства дал нам имя. И имя всегда несёт за собой ответственность: ты либо принимаешь его, либо оно гложет тебя.