Читать книгу Собиратель надежд - - Страница 1

В начале была капля.

Одна единственная капля, висящая в пустоте между мирами, между временем и вечностью, между тем, что было, и тем, что станет. Она содержала в себе всю печаль несуществующих морей, всю боль несостоявшихся дождей, всю тоску по рекам, которые никогда не потекут. Совершенная сфера воды, в которой отражался нерожденный мир – мир, который знал о своей будущей смерти еще до того, как получил право на жизнь.

Аль-Мазин, бог вод, бог всего текучего и изменчивого, держал эту каплю на кончике своего божественного пальца. Он держал ее целую вечность, и эта вечность тянулась медленно, как патока, как кровь из глубокой раны, как последний вздох умирающего. Он смотрел в ее прозрачные глубины и видел там будущее – все будущие океаны, все будущие слезы, все будущие потопы. И он понимал, что совершенство статично, что красота существует только в движении, только в разрушении, только в падении.

И капля упала.

Она падала долго, эта первая капля. Падала сквозь слои реальности, сквозь пространство и время, набирая скорость и силу, вибрируя от предвкушения встречи с твердым, холодным, древним. За ней падала другая капля. И еще одна. И еще. Небесные четки богов рассыпались, и божественные слезы – или то, что могло быть слезами, если бы боги умели плакать – посыпались на землю дождем, которого мир еще не видел и больше никогда не увидит.

Каждая капля была семенем. Не жизни – нет, не жизни. Семенем превращения. Семенем той медленной, неотвратимой алхимии, которая превращает простое в сложное, мертвое в живое.

Внизу ждал Аль-Харид, бог камня, бог всего твердого и неподвижного. Если у него было сердце, то оно было выточено из самого древнего гранита, отполировано ветрами пустыни и временем. Он лежал в земле уже миллионы лет, накапливая в своих каменных венах металлы и соли, кристаллы и минералы. Он был терпелив, как терпелив может быть только камень. Он ждал.

И когда первая капля коснулась его каменной плоти, мир содрогнулся.

Началось то, что химики называют реакцией, а мистики – чудом. Кристаллические решетки, которые миллионы лет хранили свою геометрическую девственность, затрепетали под прикосновением воды. Ионы металлов, заточенные в минеральных тюрьмах с незапамятных времен, почувствовали освобождение и устремились в объятия влаги. Железо окрасило воду в цвет засохшей крови, медь дала ей металлический привкус смерти, соль наполнила ее горечью всех слез, которые будут пролиты.

То, что рождалось в этом браке воды и камня, не было ни чистой водой, ни простым камнем. Это была возможность. Возможность стать чем-то большим, чем сумма своих частей. Возможность – самая опасная и прекрасная вещь во вселенной.

В этом первородном растворе, густом от минералов и металлов, дремали зародыши всех будущих форм. Молекулы начали свой древний танец – складывались в цепочки, цепочки сплетались в узоры, узоры обретали смысл. Химия превращалась в алхимию, материя – в магию, простое – в невозможно сложное.

Солнце – не младший брат богов, не ра2вный им, но что-то большее, что-то изначальное – склонилось над этим священным браком и коснулось его своими лучами. Тепло проникло в раствор, заставив молекулы двигаться быстрее, сталкиваться чаще, соединяться в комбинации, которые до этого момента существовали только в божественном воображении.

Под солнечным дыханием простые соединения начали усложняться. Углерод – этот строитель жизни, этот архитектор сложности – встретился с водородом и кислородом в танце, древнем как сама вселенная. Азот, вырванный из атмосферы первыми грозами, соединился с углеродными цепочками, создавая основы будущих белков.

И тогда, в одной из бесчисленных капель, в одном из миллионов растворов, произошло чудо из чудес. Молекулы сложились именно так, как было предначертано в планах богов. Родилась первая аминокислота. Глицин. Простейший, но содержащий в себе всю информацию о будущей жизни.

За ним пришли другие. Аланин. Серин. Валин. Один за другим рождались эти строительные блоки жизни, эти буквы в алфавите бытия. Они плавали в первозданном бульоне, сталкивались друг с другом в случайных объятиях, распадались и соединялись снова. Каждое соединение было экспериментом, каждый распад – уроком в университете материи.

И наконец случилось невозможное. Цепочка аминокислот свернулась сама на себя особым, магическим образом, образовав полость, способную захватывать другие молекулы и превращать их во что-то новое. Первый фермент. Первый катализатор жизни. Первый шаг к тому кошмару красоты, который мы называем существованием.

С этого момента процесс пошел лавинообразно. Белки создавали новые белки, которые создавали еще более сложные структуры. Появились молекулы, способные хранить информацию – предшественники той ДНК, которая однажды будет нести в себе коды убийц и святых, героев и трусов, любящих и ненавидящих. Появились мембраны, отделяющие внутреннее от внешнего, себя от не-себя, живое от мертвого.

Так родилась жизнь. Из капли и камня, из тепла и времени, из бесконечного терпения материи, складывающейся в новые узоры. Жизнь, которая с самого первого момента своего существования несла в себе семена собственной смерти.

Цикл замкнулся и тут же начался заново. Пар поднимался к облакам, облака проливались дождем, дождь растворял новые породы, порождая новые соединения. Каждый оборот колеса делал мир сложнее, богаче, опаснее. Жизнь расползалась по планете, приспосабливалась к любым условиям, выживала в любых обстоятельствах.

Миллионы лет спустя потомки тех первых молекул научились строить города.

Они были мудрыми, эти потомки молекул. Они понимали мир, в котором родились – мир засухи и безжалостного солнца, мир, где вода была драгоценнее жизни, потому что была самой жизнью. Они строили дома из глины, которая помнила то первое божественное прикосновение. Плоские крыши собирали каждую каплю росы. Стены из необожженного кирпича впитывали ночную прохладу и отдавали ее днем. Каждая постройка была гимном выживанию, молитвой засухе, песней о том, как жить в мире, где вода – редкая гостья.

Но люди существа забывчивые. И неблагодарные. И склонные считать себя хозяевами того, что им лишь временно одолжили.

Равновесие, которое поддерживалось тысячелетиями, было хрупким как яичная скорлупа, как крылья бабочки, как первый лед на пруду. И когда оно нарушилось – когда древние договоры были расторгнуты, когда священное стало профанным, когда то, что должно было храниться, было растоптано – мир ответил.

Но не сразу. Мир, как и боги, был терпелив. Он ждал. Он накапливал гнев, как дождевая туча накапливает влагу. И когда чаша терпения переполнилась, небеса разверзлись.

Дождь шел семь дней и семь ночей. Не благословение – проклятие. Не дар – кара. Каждая капля несла в себе память о нарушенных клятвах, каждый поток был свидетельством того, что некоторые грехи не прощаются.

Город начал растворяться. Медленно сначала, почти незаметно. Глина размокала. Стены набухали и трескались. Плоские крыши, предназначенные для сбора редкой росы, не выдерживали тяжести божественного гнева. Дома рушились один за другим, превращаясь в месиво из грязи и камней.

На молекулярном уровне происходило то же самое. Белки денатурировали в потоках воды. Сложные соединения, которые природа создавала миллионы лет, распадались на простые составляющие за дни, за часы, за минуты. Вся эволюция шла вспять, возвращая мир к тому изначальному супу, из которого когда-то все началось.

А за пределами тонущего города простиралась пустыня.

Пустыня ждала. Она всегда ждала. Лежала под солнцем как огромный хищник, дышала жаром, мерцала миражами обманчивых надежд. Ее пески были кладбищем тысяч путешественников – белые кости лежали в дюнах как жемчужины в бесконечном ожерелье смерти. Ее дюны перекатывались с места на место, словно мускулы под кожей спящего титана.

Она была древнее любого города, древнее любой цивилизации. Она помнила времена, когда здесь плескались первобытные моря, и времена, когда земля была молодой и влажной от божественных слез. Но те времена прошли. Пустыня высохла до самой сути, до самой кости мира. И в этой абсолютной сухости заключалась ее страшная сила.

Пустыня была голодна. Вечно, неутолимо голодна. Никто не знал до конца, кем она была населена в своих глубинах, в складках дюн, в тени редких, выжженных солнцем скал. Говорили, что те, кто живет в ее сердце, сами стали частью ее безжалостной природы – иссушенными до костей, ненасытными как сама смерть, беспощадными как время. Монстрами, рожденными из песка и зноя, из жажды и отчаяния, из всего того, что остается от человека, когда пустыня съедает его изнутри.

Пустыня всегда берет свое. Она терпелива как геологические эпохи. Неотвратима как энтропия. И справедлива на свой собственный, жестокий, древний лад.

История замкнулась в круг. Все вернулось к началу. К первой капле, которая когда-то упала с неба на камень. К последней капле, которая смоет с лица земли все, что было построено между этими двумя моментами.

В начале была капля.

В конце – тоже будет капля.

Последняя.

Воистину, Аль-Мазин суров в наказании.