Читать книгу Глубокое Речье - - Страница 2

Голод пришел не сразу. Сначала была пустота. Тотальная, всепоглощающая пустота в желудке, которая была лишь отражением пустоты в душе. Кирилл проснулся на полу, где и уснул, с тяжелой головой и пересохшим ртом. Солнце, пробивающееся сквозь грязное стекло единственного окна, стояло уже высоко. Он провел ладонью по щетине, поморщился от собственного запаха и вкуса виски. В Москве его день начинался с пробежки по набережной, затем смузи и планерка. Здесь его день начинался с осознания того, что в доме нет ни крошки еды.

Пришлось выйти. Он натянул джинсы, чистую, но мятую футболку и пошел пешком в центр, если можно было так назвать площадь с покосившимся памятником Ленину и одиноким светофором, мигавшим желтым в пустоту. Воздух был прохладный и влажный. Кирилл вдыхал его, и это было единственное, что пока нравилось в этом месте – отсутствие запаха выхлопных газов, перемешанных с духами и гарью уличной еды.

Единственное кафе, которое он заметил вчера, называлось «У Марии». Название было таким же простым и непритязательным, как и сам городок. Старая вывеска с выцветшими буквами качалась на скрипучем кронштейне. Кирилл толкнул тяжелую деревянную дверь, и наружу хлынул запах. Запах, от которого у него заурчало в животе. Это был аромат жареного лука, чего-то мучного и сладковатого, как ваниль. Под этим слоем ароматов угадывался легкий запах чистящего средства и старого дерева.

Кафе было небольшим, на пять-шесть столиков, покрытых клеенкой в мелкий, неуместный цветочек. За одним из столиков сидела компания пенсионеров, неспешно распивала чай из граненых стаканов в подстаканниках. Они замолчали, бросив на Кирилла короткие взгляды, и снова увязли в своем разговоре. Он был чужим.

И тут Кирилл увидел ее.

Она стояла за прилавком, и ее спина была прямой, как натянутая струна. Женщина средних лет, в простом темном платье и засаленном фартуке. Волосы темные, собранные в тугой пучок на затылке, от которого выбивались несколько непокорных прядей. Она что-то быстро и нервно перекладывала на витрине с несколькими тусклыми пирожками. В этот момент в дверь просунулась голова подростка в наушниках и с хулиганской ухмылкой.

– Мам, я пришел, – бросил он, не снимая наушников.

Женщина резко обернулась. Кирилл увидел ее лицо. Усталое, с резкими чертами, тонкими губами, которые сейчас были сжаты в тонкую линию. Глаза – темные, с тяжелыми веками – полыхали гневом.

– Где ты был?! – ее голос был низким, с хрипотцой, и он пронзил тишину кафе, как удар хлыста. – Тебе в десять нужно быть еще в школе! Ты опять прогуливаешь?!

– Заткнись уже, – буркнул парень, собираясь уйти.

– А ну вернись сюда! – шагнула она из-за прилавка. – Я с тобой разговариваю! Ты думаешь, я для себя до ночи здесь пашу?! Чтобы ты где-то шлялся?!

Сцена была унизительной, публичной и, с точки зрения Кирилла, абсолютно вульгарной. Он, привыкший к сдержанности, к умению «сохранять лицо» в любой ситуации, почувствовал укол физического отвращения. Это было так… по-простецки. Так некрасиво. Он видел, как подросток съежился под градом слов, как его бунтарская ухмылка сменилась злобной тенью, но он не сдавался.

– Я сказал, отстань!

– В комнату! И чтобы я тебя больше не видела до вечера! —прокричала ему вслед женщина, когда парень, хлопнув дверью, исчез в глубине заведения, видимо, в жилой части.

Она тяжело дышала, положив руки на прилавок. Ее плечи опустились. На секунду в ее глазах промелькнула не злость, а какая-то бездонная усталость. Но это длилось мгновение. К ней подошла одна из старушек, что пили чай.

– Марина, голубушка, дай еще кусочек того пирожка с капустой, – просительно сказала она.

Марина подняла на нее взгляд, и Кирилл ожидал увидеть хоть капельку раскаяния за недавний скандал. Но не тут-то было.

– Некогда мне, – отрезала она. – Все разобрали.

– Да хоть бы кусочек…

– Я сказала, нет! – голос снова стал жестким. – Потом зайдете.

Старушка растерянно попятилась и села за стол, обиженно поджав губы. Кирилл внутренне хмыкнул. Вот он, портрет местной предпринимательницы. Жесткая, неэмоциональная, абсолютно не умеющая работать с клиентами. В Москве такое кафе бы закрылось за неделю. Но здесь, в Глубоком Речье, видимо, выбора не было. Люди приходили сюда не за сервисом, а за едой. За чем-то простым и горячим, чтобы заглушить голод.

Он подошел к прилавку. Женщина, Марина, повернулась к нему, ее лицо было все еще напряженным, как маска. Она посмотрела на него пустым, ничего не выражающим взглядом. Кирилл встретил ее глаза. В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже остатков гнева. Была лишь профессиональная усталость и глухая стена равнодушия. И это было даже хуже, чем враждебность. Враждебность предполагает эмоциональный отклик. Здесь же его не существовало.

– Что у вас есть поесть? – спросил Кирилл, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.

Она молча кивнула на стену, где висел выцветший плакат, напечатанный, кажется, еще в прошлом веке. «Меню». Кирилл прочитал: борщ, щи, котлета по-киевски, гречка, макароны по-флотски, компот. Все. Стандартный набор советской столовой.

– Дайте борщ и котлету, – сказал он.

– Пятьсот двадцать, – бросила она, протягивая руку.

Он достал бумажник, отсчитал купюры. Она взяла деньги, бросила их в старую кассу, сунула ему сдачу, снова ничего не сказав. Их пальцы на секунду коснулись. Ее рука была сухой и шершавой. Кирилл отдернул свою, словно обжегшись. Он сел за самый дальний столик, спиной к стене, по привычке контролируя все пространство.

Ему принели еду. Глубокая тарелка с ароматным, почти бордовым борщом, на котором плавал островок сметаны. Рядом – тарелка с пышной котлетой и разваристой гречкой. Выглядело это просто, почти примитивно. Но запах… Запах был настоящим. Запах борща, в котором было много томата и пряной зелени. Запах жареного мяса. Кирилл взял ложку и зачерпнул.

Он замер. Вкус был ошеломляющим. Не потому, что это был шедевр кулинарии. А потому, что это была честная еда. Вкусная, сытная, сделанная человеческими руками, а не конвейером. Борщ был густым и наваристым, котлета – сочной, с хрустящей корочкой. Он ел медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, разгоняя холод и пустоту. Он не мог оторваться от тарелки.

Пока он ел, он наблюдал за Мариной. Она двигалась с усталой грацией, словно каждый шаг давался ей с трудом. Она протирала столы, собирала грязную посуду. Она была хозяйкой этого маленького, унылого мира. Царицей своего убогого королевства. И Кирилл вдруг понял, что ее грубость – это не элемент личности. Это броня. Защитный механизм, который помогал ей выживать в этом мире, полном проблем: с сыном, с деньгами, с жизнью. Он не простил ей ее вульгарности. Нет. Он просто понял ее природу. Она была продуктом своей среды, как и он.

Он доел все до последней крошки. Выпил стакан терпкого, вишневого компота. И впервые за долгие месяцы почувствовал не отвращение к еде, а простое, животное удовлетворение. Он встал, подошел к прилавку. Марина была там, вытирала стакан.

– Все, – сказал Кирилл.

Она кивнула, даже не подняв на него глаз.

Он вышел на улицу. Воздух показался ему свежим и чистым. Он пошел к своему дому, и в голове не было привычного рева мыслей о провале, о долге, о смерти Семена Алексеевича. В голове был вкус простого борща и образ усталых, равнодушных глаз женщины по имени Марина.

Он не чувствовал к ней ничего. Ни симпатии, ни антипатии. Только полное, стопроцентное безразличие. Она была для него такой же частью пейзажа, как покосившийся памятник Ленину или старые бревенчатые дома. Просто еще одна деталь в картине его личного изгнания.