Читать книгу Глубокое Речье - - Страница 3

Дом встретил его той же сырой прохладой и запахом забвения. Сытость, принесенная борщом из «У Марии», оказалась коротким гостем, уже ушедшим, оставив после себя лишь горькое послевкусие одиночества. Кирилл стоял посреди гостиной, глядя на свой чемодан, как на вещь, принадлежащую другому человеку. Распаковываться означало признать, что здесь, в этом заброшенном месте, он будет оставаться какое-то время. А признавать этого он не хотел. Каждое извлеченное из чемодана платье, каждая книга, каждая пара носков была бы как гвоздь, вбитый в крышку его гроба.

Но голод и холод – сильные мотиваторы. Он достал одежду, аккуратно, почти ритуально, развесил ее в пустом платяном шкафу, который скрипел, как старый человек. Он расставил на подоконнике несколько книг – не по бизнесу, нет, а те, что читал в юности: Булгаков, Хемингуэй, Сэлинджер. Это была попытка найти опору в прошлом, которое было не связано с провалом, попытка вспомнить того Кирилла, который еще не был монстром в дорогом костюме.

Дни в Глубоком Речье тянулись, как тягучая карамель. Они были лишены структуры, привычного ритма, который диктовал ему город. Здесь время не бежало, оно плескалось в застойной заводи, и Кирилл, не находя себе применения, начал осваивать свое новое пространство, как узник изучает камеру своей тюрьмы.

Он ходил. Бесцельно, часами, по одним и тем же улицам. Он изучал фасады домов, где облупившаяся штукатурка образовывала причудливые карты неведомых стран. Он смотрел на людей. И они смотрели на него. Взгляды были самыми разными. У старушек на лавочке у магазина – любопытные, оценивающие, как будто он был товаром на рынке. У мужиков, лениво курящих у гаражного кооператива, – тяжелые, недоверчивые. У детей, бегущих со школы, – быстрые, испуганные, словно он был волком, забредшим в их деревню.

Он был чужаком. Чужаком с московской пропиской, на дорогой, хоть и потрепанной машине, с манерами, которые здесь казались высокомерными. Он чувствовал их взгляды на своей спине, они были липкими, как паутина, и от них невозможно было избавиться. Он пытался не обращать внимания, держать спину прямо, но внутри нарастало раздражение. В Москве он был частью анонимной толпы, здесь же он был центральной фигурой в немом спектакле, который он сам не понимал.

Однажды он дошел до реки. Глубокая, как и город, медленная, с темной, почти черной водой. Она несла в себе холод и мудрость веков. Кирилл сел на берег, на сырой песок, и смотрел, как течение уносит пожелтевшие листья. Река не заботилась о его проблемах, о его чувстве вины, о его провале. Она просто была. И это спокойствие, это безразличие природы было одновременно и успокаивающим, и пугающим. Оно подчеркивало всю ничтожность его личной драмы на фоне вечности.

Пытаясь вернуть себе хотя бы тень контроля над жизнью, он решил заняться спортом. Утром, на рассвете, когда туман еще стлался над лугами, он выбегал на пробежку. Но это было не то, что в Москве. Там он бежал по идеально ровному асфальту набережных, обгоняя таких же, как он, – целеустремленных, полных энергии. Здесь же каждая неровность дороги, каждый камень под ногой напоминал о его неуместности. Воздух был влажным и тяжелым, легкие горели. Он бежал не для удовольствия, а чтобы сбежать от мыслей, но они настигали его, тяжело дыша вместе с ним. Пробежка заканчивалась не чувством силы, а изнуряющей усталостью и глухой тоской.

Потом он попробовал писать. Он достал ноутбук, сел за стол, надеясь, что логический анализ поможет ему расставить все по полочкам. Он хотел написать детальный разбор своего провала, найти ошибку, вычислить тот самый момент, когда все пошло наперекосяк. Он открыл пустой документ. Белый экран светился ему в лицо, как лист обвинительного приговора. И слова не шли. Пальцы застывали над клавиатурой. Вместо сухого анализа в голове всплывали лица. Партнеры, чьи доверие он предал. Сотрудники, оставшиеся без работы. И Семен Алексеевич. Его лицо, в последний раз увиденное на экране новостного сайта – бледное, изможденное, но с той же ироничной усмешкой в глазах, которую Кирилл так хорошо помнил.

Он с силой захлопнул ноутбук. Это было бесполезно. Прошлое нельзя было заключить в таблицу Excel или презентацию PowerPoint. Оно было живым. Оно дышало. Оно ждало ночи.

А ночью оно приходило.

Кошмары не были просто воспоминаниями. Они были искаженными, сюрреалистичными пьесами, где он был и зрителем, и главным актером. Ему снился стеклянный офис на тридцать седьмом этаже. Но вместо города за окном – черная пустота. А по стеклу стучали костяшки пальцев. Он слышал голос Семена Алексеевича, но слова были другие: «Ты не просто проиграл, Кирилл. Ты стер нас. Ты стер меня». И тогда пол под ногами начинал проваливаться, и он падал в бездну, а мимо пролетали лица людей, которым он навредил, и их молчание было громче любого крика.

Он просыпался с криком, который застревал в горле. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он садился на кровати, задыхаясь, хватая ртом воздух, которого не было. Комната казалась тесной, стены сдвигались, потолок опускался. Это были приступы паники, дикие, животные, от которых не было спасения. Он вскакивал, выбегал на крыльцо, падал на колени и жадно дышал холодным ночным воздухом, глядя на черные силуэты деревьев. В эти моменты он был абсолютно один. Никто не мог ему помочь. Потому что враг был не снаружи. Враг был внутри.

Однажды, после особенно тяжелой ночи, он сидел на полу гостиной, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как в окне начинает светать. Серый, туманный рассвет медленно разгонял мрак. И в этой предутренней тишине, в этом зыбком свете, его вдруг осенило. Это было не озарение, не прозрение. Это было холодное, горькое осознание.

Он думал, что сбежал. Что, сев в машину и уехав из Москвы, он оставил свои проблемы там, в ее бетонных джунглях. Он думал, что смена декораций изменит его внутреннее состояние. Но он был глупцом. Он не привез с собой чемоданы с одеждой и книги. Он привез с собой своего призрака. Он привез с собой вину, страх, чувство провала. Он пытался убежать от себя, но это было так же бессмысленно, как пытаться убежать от собственной тени.

Этот городок, Глубокое Речье, не был его тюрьмой. Тюрьмой был он сам. Его собственная голова, его собственная память. Тишина вокруг не была причиной его страданий. Она была лишь идеальным резонатором, который усиливал шум внутри него до невыносимого гула. Он мог бежать хоть на край света, он мог поселиться в глухой тайге или на необитаемом острове, но везде, куда бы он ни пошел, он будет брать с собой себя. Своего сломленного, виноватого, испуганного себя.

Он смотрел на первые лучи солнца, которые коснулись верхушек деревьев, окрасив их в нежно-розовый цвет. В этом ощущалась первозданная красота, но он ее не чувствовал. Он чувствовал лишь холодную ясность. Путь назад был отрезан. Путь вперед был туманен и неизвестен. И оставаться на месте было невозможно. Он был в ловушке, в точке невозврата, и чтобы сдвинуться с мертвой точки, ему требовался внешний толчок. Сила, которая могла бы вырвать его из этого болота самокопания.